Дарья Искусница (СИ)

- Как ты могла подумать? – преувеличенно возмущенно протянул он, скорбно глядя сверху вниз. Точнехонько, ювелирно - в декольте.
- А вчера? Вчера признавался?
Гриша хмыкнул. Пока взгляд черных глаз, прожигая с цыганской страстью, нехотя поднимался от груди к лицу, крепкая мужская рука подтягивала меня ближе.
- Вчера? А. По мелочи. Исключительно бес попутал. Ты написала, что не придешь, я был расстроен… Слушай, давай уйдем отсюда? Куда-нибудь в тихое место, поболтаем нормально, не перекрикиваясь.
Он опять быстро оглянулся по сторонам.
- Гриша-Гриша, ты ко всем девушкам так прямолинейно подкатываешь? – меня искренне веселил и, что там скрывать, даже подкупал его цинично-честный подход. Зато никаких подводных камней, неожиданных выкрутасов, сложных расчетов. Этот мужчина был ясен, понятен и харизматично грубоват.
- Дашенька, разве это прямолинейно? К тебе я с виньетками и поклонами, стараюсь, разве не видишь. Любую другую бы спросил прямо: «Танцевать любишь? А оральный секс?». А ты… - он помолчал. Пряди темных волос упали на лоб, и Гриша пятерней убрал их назад, немного криво улыбаясь. – С тобой я не прочь попробовать и в дурацкие игры поиграть. Пойдем… поболтать?
Воу. Признаться, если бы не было Парижа, мне захотелось бы купиться на его харизматичное обаяние. Но, увы, слишком близок он к Диме, буду смотреть на одного, а вспоминать другого.
- Я, пожалуй, потанцую одна.
Что-то услышал Распутин в моем голосе, увидел в изменившемся выражении лица. Птичку не впечатлил распушенный хвост ухажера, птичка полетит дальше. Он вдруг оказался близко, очень близко.  Горячее дыхание. Чужие руки жестко сжимают мои плечи. И горячий поцелуй обжигает рот, захватывая, углубляясь после моего растерянного аханья.
Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но захват только усиливается. То ли от нехватки воздуха, то ли от страстного поцелуя кружится голова. Я теряюсь, не зная как реагировать, но все же слабо толкаюсь.
-  Сладкая. Нежная как котенок, - он переводит дыхание и тянется снова, когда неведомая сила отрывает его от меня.
И от сильного толчка Гриша делает несколько шагов назад, пытаясь удержать равновесие.
- Ты что себе позволяешь? – невесть откуда появившийся Можайский наступает почему-то на меня, а не на своего друга. Белая рубашка-поло почти сияет в искаженным свете. Ему бы сейчас крылья и меч, мог бы за статую ангела-мстителя сойти.
Можайский выглядел угрожающе. Я впервые видела его таким: гневным, эмоциональным, теряющим контроль. Нижняя губа отчетливо кровоточила, или он уже успел где-то подраться, или слишком сильно прикусил ее.
- Ты – моя невеста!  - вдруг сообщил он.
- Я - свободная женщина!
Секунда, и я взлетела в воздух. Господи! Меня утаскивали на плече, будто неандерталец ворует понравившуюся самку. Я вскрикнула, замотала головой, выгибаясь. Вокруг в полумраке дергались под продолжающуюся музыку люди, поднимали руки и махали нам вслед, принимая за обычную ссорящуюся парочку.
На оставшемся без нас пятачке у сцены Ломов удерживал бросившегося мне на помощь Распутина. Отлично я скрепила вечную мужскую дружбу. К бесам грохнула весь их Кодекс братана, правила не ссориться из-за женщин, легкое отношение к жизни и прочую заумь.
А сама-то! Дралась и ругалась как дворовая девчонка. Где якобы давно растворившиеся в прошлом навыки? Вот они. Ничего не забыто. Копни нас поглубже и все показывается на свет. Действительно – истерика. Стыдно-то как.
- Отпусти меня, - хлопнула я по спине несущего меня мужчину. Он буквально летел по лестнице вверх, демонстрируя отличную физическую подготовку. – Дима! Все, поставь меня.
Мои воззвания проигнорировали. Мелькнули какие-то пустые альковы с диванами, ноги в ботинках проходящих неизвестных мужчин.
- Девушка, вам помочь? - услышала я чей-то обеспокоенный голос, но пока раздумывала подставлять или нет великовозрастного психа, мы уже влетели в какое-то отделанное мрамором помещение. Меня посадили на столешницу, мужская голова впечаталась мне в грудь.
Руками предусмотрительный Дима держал меня за талию, чтобы не улизнула и… молчал.
  
Тонкую ткань рубашки натягивали напряженные, вздувшиеся мышцы.
- Ну и театр мы устроили, - вздохнула я.
- Извини.
- Что? – переспросила я, не поверив ушам.
Папа дома никогда не извинялся, как бы виноват не был. Он пытался загладить вину всеми возможными способами, но без слов. А мой первый молодой человек предпочитал упорно винить во всем только меня. В глубине души я начала подозревать, что мужчины вообще не умеют извиняться. Как атавизм, который отмер у них в древности. И общество эту особенность поддерживает изо всех сил. Если извинился, все сразу – «Ха! Он девчонка!».
И от кого-кого, но от вечно уверенного, самодовольного Можайского я точно извинений не ожидала.
- Ну, мы разные, - боязливо начала я, - не судьба нам договориться. Ты из одного мира, я – из другого. Как круглое и квадратное. Даже если захотим – не получится.
Зачем несу этот бред – не знаю, но тяжелое молчание и уткнувшийся в меня мужчина меня дезориентировали.
- Если захотим – получится, - Дима, наконец, поднял голову. Посмотрел сосредоточенно, ловя мой взгляд. Глаза у него лихорадочно блестели. В каждом – по маленькой искрящейся звездочке на изумрудном поле. – Я, когда в Америку приехал, каждый первый говорил – ничего у тебя не получится, мышление другое, привычки, даже идеи чужие, а вы, славяне, не умеете меняться.
- И ты смог, - сообщила я очевидное, почему-то переполняясь гордостью, словно это сделала лично я.
Можайский кивнул и потерся щекой о мою грудь, странно улыбаясь.
Если кто-то крупный и опасный сходит с ума, мешать рискованно. Это без учета остальных фактов. Например, приятности ощущений в целом.
- Я тогда решил, - сказал мужчина, жмурясь мартовским котом. - Есть важная для меня цель и мешающий ей личный эгоизм, лень, обычные привычки. И пошел навстречу цели. Даша… Давай пойдем навстречу? Нас двое, мы встретимся намного быстрее. Ты… важна для меня. Ты - настоящая. Помнишь Париж?
- Помню, - глухо ответила я.
- Мне кажется, был момент, когда мы: ты и я – были счастливы. Это же хорошая цель?
Волшебная была поездка, возразить нечего. Другие из таких вояжей привозят отличное настроение, фотографии… легкую гонорею, в крайнем случае. Дорожный набор путешественника. А я вот привезла разбитое сердце. И оно сейчас тонко стеклянно звенело и кололось.
 - Дай мне шанс, - попросил Дима. И ногой прижал дернувшуюся и едва не открывшуюся дверь. За ней начали ругаться.
Я ошалело заморгала, только сейчас сообразив, что мы находимся в каком-то вип-туалете. Натуральный мрамор, зеркальная отделка. А я сижу на широкой столешнице для раковин.
- Дай мне шанс, один, - упрямо повторил Можайский, игнорируя удары в дверь.
- Если ты сам будешь вести себя как настоящий, - вдруг выпалила я. – А не придумывать легенды для журналистов.
- Я хотел тебя защитить.
- Не правда, - Я зашипела и попыталась спрыгнуть. – Ты хотел обезопасить себя, чтобы я лишнего никому не сказала, не стала твоей слабостью.
- И это тоже, согласен, - сдвинуть Можайского сейчас мог только трактор, а не хрупкая, не особо к тому же старающаяся девушка. – Но мы оба дров наломали. Ты говорила, что я без тебя решаю, а Гришку легко сама перед журналистами приплела.
Хм… За дверью в коридор перестали шуметь, но само место мне не нравилось и засиживаться не хотелось.
Я задумчиво погладила буйные темные пряди, грубоватые и при этом такие приятные на ощупь.
- Даша…
- Ты меня так бесишь, - честно призналась я, подтягивая его за волосы поближе. И сама легко целуя в разбитые губы. Хотелось этого нестерпимо, до боли в животе. Ух, какие шелковистые, теплые. – Как редкостный придурок себя вел…
Он согласно моргал и подставлял губы. Окаменев телом и боясь пошевелиться.
Через некоторое время, понятие не имею какое, в дверь опять застучали. Настойчиво. Кто-то намекал, что решительно настроен попасть внуть и, возможно, силой.