Прежде, чем умереть (СИ)

Сама избушка была ничем особым не примечательна — небольшая, низкая, с просевшей крышей, но достаточно крепкая, чтобы не оказаться раскатанной любопытствующим медведем. Вросший в землю фундамент, и обильно заросшие лишайником брёвна говорили, что срублена она не вчера. На протянутых меж деревьев верёвках висело сохнущее тряпьё. Манящий свет скрадывался заменяющим стекло бычьим пузырём. Из печной трубы поднимался дымок, и его запах... Этот запах... Он не оставил мне выбора.
— Хозяева, — прохрипел я, стуча по низкой двери навершием всё ещё зажатого в руке кинжала. — Откройте. Откройте... — и медленно сполз, привалившись к косяку. — Я не причину вреда. Мне нужно только поесть. И я уйду. Откройте...
Должно быть, в этот момент я отключился, потому что в следующий — обнаружил себя лежащим на лавке, созерцая законопаченный мхом дощатый потолок. И разбудил меня тот самый запах, усилившийся теперь в разы.
— На-ка, похлебай, пока горяченький, — возникла у меня возле правого глаза тарелка, источающая густой мясной аромат, и тело, не спрашивая разрешения у мозга, перевело себя в сидячее положение.
Тарелку держали большие узловатые ладони, огрубевшие, мозолистые, с жёлтыми грязными ногтями. А поверх тарелки, через завесу поднимающегося пара на меня смотрели светло-голубые глаза в обрамлении кустистых бровей и паутины глубоких морщин, смотрели весело, даже немного озорно, как мне показалось.
— Э-э, ложку-то возьми! — предложил радушный хозяин избушки после того, как я схватил тарелку и, обжигая нутро, залил в себя всё до последней капли.
Супец вернул телу ощущение собственной материальности и убедил желудок, что тот теперь не одинок. По отогревшимся мышцам распространилась сладостная нега, и своевольное туловище снова опустилось на скамью:
— Спасибо, — заставил я язык совершить непривычные ему манипуляции.
— Да было бы за что, — махнул рукой дед и поставил пустую тарелку на стол.
— Где мы?
— А... так это... дома у меня. Ты не кипишуй, тут тихо, не найдёт никто.
— Я же нашёл. Город далеко?
— Это который?
— Пенза.
— Дня четыре ходу. Моего, стариковского, — уточнил дед, усмехнувшись, и добавил, видя, как я щупаю пустые ножны: — Ножичек твой на столе вон лежит, обронил ты. Чудной, им разве только дырки ковырять хорошо. Тебе почто такой?
— Именно для этого. Дай сюда.
Дед взял кинжал и протянул мне рукоятью вперёд:
— Как же угораздило-то тебя — в лесах да с одним ножичком? С пензяками чего-то не поделили?
— И с ними тоже. Один тут живёшь?
— Зачем один? С козою своей. Дуськой звать. А тебя-то, кстати, как по имени?
— Николай, — представился я.
— А меня Андреем нарекли, — протянул дед руку. — Вот и познакомились.
— Да, — сел я, морщась, и тронул разбитый затылок. — Продезинфицировать есть чем?
— Найдётся. Я и тряпок накипятил для перевязки. И одёжку тут припас кой-какую, — дед поднялся и достал с лежанки аккуратно сложенные штаны и рубаху, а также клубок бинтов и склянку с прозрачной жидкостью. — В бане вода горячая.
— У тебя и баня есть?
— А то? Чай не первый десяток лет тут обитаемся. Как выйдешь — налево, за кустами. Керосинку вот возьми. Мыло там есть. Справишься?
Я кивнул и, приняв дары, отправился совершать омовение.
Чёрт, как же хорошо смыть двухнедельную дорожную грязь. Чувствуешь себя заново родившимся. Заодно и шмотьё своё постирал. Пилить сейчас куда-то один хрен резона нет, передохнуть надо, дух перевести, обмозговать всё на свежую голову. Да ещё и подфартило так, что грех уходить. Хотя дед этот... Нужно с ним держать ухо востро.
Вернулся я, будто в раю побывал — чистый ангел, весь в белом, только берцы, как копыта чернотой сверкают, и кинжал за голенищем.
— Во, совсем другое дело, — одобрил дед, — хоть в гроб клади.
— Шутки у тебя... — бросил я плащ на скамейку.
— А я тут перекусить собрал, — кивнул дед Андрей на стол, где появилась тарелка с картошкой, куском варёного мяса, а так же откупоренная бутылка и две кружки. — Ты как на счёт этого дела?
— Положительно, — взял я кружку и проверил, нет ли чего на дне, после чего налил обоим. — За знакомство?
 
— Можно и за него, — ударил дед своей кружкой о мою. — Будем. Ух. Ты ешь-ешь, на меня не смотри, я после заката не налегаю. А тебе не помешает.
— Фигуру бережёшь что ли? — зачерпнул я полную ложку.
— Да не больно-то фигурист уродился. О здоровье пекусь. Тут, в глуши нашей, сам понимаешь... Давеча вот в кишках закололо — и хер его знает, чего там, спросить не у кого. Настоечки с чагой попил, отпустило, вроде. А уж ежели сосуды там, сердце — пиши пропало. Так что хошь-нехошь, а о здоровье думать надо.
— А самогон без закуски здоровью не вредит?
— Ты что? Наоборот — всех микробов повыжгет вредных! Ещё, слыхал, радионук... нуклиды выводит из организму. Хер знает, чего такое, но раз хвалят за это самогончик, значит, надо выводить. Давай по песят. За чистоту.
— Твоё здоровье.
— А-агх! Хороша получилась. Чуешь, дубом отдаёт?
— Есть немного, — поставил я кружку и закусил мясом, разглядывая шкуры и рога на стенах. — Охотишься?
— Само собой. Как в лесу жить и не охотиться? Это то, что в городе сбыть не удалось, вот стены и утепляю, ну и для красоты так... Волки, лисы, белки, зайцы с куницами, птица разная, кабаны захаживают. Несколько раз и медвежьи следы видал, но — бог миловал — не повстречались.
— А что так? За медведя же неплохо платить должны.
— Это да, но, — цокнул дед языком, — калибра подходящего у меня нету. Таскаю с собой обрез под двенашку с пулевыми на всякай случай. И длинноствольный ИЖ имеется, но по следу с ними идти ссыкотно, так, стрельнуть для острастки, а не поможет — там уж на удачу уповай. В основном-то с мелкана охочусь. СКС есть, но с ним на медведя тоже не рискну. А чего посерьёзнее — на патронах разоришься. Да и смысл в таком стволе, ради одного медведя?
— Понятно. Сколько за СКС хочешь?
— Хе, — почесал бороду дед. — Да сколько б ни хотел, платить-то тебе нечем.
— Обыскал, значит?
— Ты уж не серчай. Времена нынче такие — к доверию не располагающие.
— А были другие?
— Твоя правда, не было других.
— Обрез-то при тебе сейчас? На всякай случай.
Дед Андрей ощерился чуть смущённо и кивнул:
— С картечью.
— Чтоб наверняка. Это правильно. Обнови что ли, — кивнул я на кружки.
— Давно пора, — взял он бутылку и набулькал ещё по полста.
— За прагматизм.
— Чего? — недонёс дед свою кружку до моей.
— За продуманность то бишь, — пояснил я, чокнувшись.
— Эка заковыристо, — посмеялся он в бороду и выпил. — Слушай, Николай, а, ежели не секрет, чего вы с пензяками-то не поделили, всё-таки? Ты не подумай, я без злого умысла интересуюсь. С точки зрения банальной эрудиции..., — запнулся он на секунду, — так сказать.
— Разошлись во взглядах на справедливость. Пришлось убить кое-кого.
— Вон оно как, — нахмурился дед и провёл свободной ладонью по бороде. — Ну, значит, было за что. Так ведь? — помолчал он немного после своего риторического вопроса, и добавил: — Глаза твои кому-то не по нраву пришлись, да? Бывает. А дальше, стало быть, слово-за-слово и...
— Доводилось в этой шкуре побывать? Ты, вроде, на мутанта не похож.
— Не, — махнул дед Андрей рукой и смущённо засмеялся. — Я-то не, куда там. Я, иной раз, по зайцу вон прицелюсь, и то сердце щемит, а тут человека...
— Но обрез под столом всё ещё мне в живот смотрит. Хотя, я ж не человек, и даже не заяц. Верно?
— Николай, — приняло лицо деда серьёзное выражение, и я приготовился выслушать отповедь за свои неуместные остроты, но ошибся, — а дети у тебя есть?
 
— Ого, — я чуть картошкой не подавился. — Да ты мастер менять темы.
— Нет, оно понятно, что жизнь у тебя не оседлая, кидает по земле из угла в угол, но для этого дела семьёй обзаводиться и не надо.
— Спасибо, что просветил.