Прежде, чем умереть (СИ)

— Имя придумал ты.
— Нет, это был всего лишь оскорбительный ярлык, подчёркивающий физическое уродство. Мне не нравится эта тварь.
— Это я уже понял. И перестань его так называть.
— А то тоже обидишься и уйдёшь?
— Не понимаю, — улыбнулся лейтенант, безуспешно пытаясь скрыть раздражение, — зачем ты постоянно провоцируешь конфликт.
— Нихера я не провоцирую. Всё дело в том, что вокруг меня беспрерывно крутятся недоговороспособные, занудные, упёртые, наглые, с раздутым самомнением, лишённые здравого рассудка типы, одним своим существованием уже создающие невыносимую атмосферу глубокой депрессии. Они повсюду. Летят, как мухи на мёд.
— Мухи летят не на мёд.
— Вот видишь?! Видишь, что ты делаешь прямо сейчас? И это я тут провоцирую конфликт?
— Ладно, понял. Зря мы начали этот разговор.
— Да, лучше заткнись.
К моменту нашего возвращения жизнь в подвале «Дикого Капитализма» только-только начала вырываться из плена Морфея, мучительно и безобразно. Бледный как полотно Станислав сидел на тахте и мычал, обхватив свой тесный череп руками, Ветерок, сложившись пополам над парашей, отторгал туда содержимое пищеварительного тракта. Квазимода тихо притаился в углу, боясь, видимо, нарушить эту идилию.
— Ну хоть у кого-то утро выдалось добрым, — поприветствовал я присутствующих.
— Уже пора? — не оборачиваясь, спросил Ветерок голосом живого мертвеца.
— Да, собирайся. Надо тебя врачу показать.
— Зачем? На органы пустить хотят?
— Идея неплохая, но нет. За ногу твою беспокоюсь, от хромого снайпера проку меньше.
— О чём ты? — оторвался наконец Ветерок от параши и посмотрел на меня красными слезящимися глазами.
— Я передумал.
— То есть как? — перестал Стас мычать и подал более явственные признаки жизни.
— А вот так. Не всё решается деньгами. Есть на этом свете и более важные вещи, человечность, например. Человечнее надо быть, Станислав, милосерднее.
— Что... что за х**ню ты несёшь?
— Не пытайся понять, это не многим дано. Короче, Саня, фортуна снова повернулась к тебе лицом. С этого самого момента зачисляю тебя в наш отряд на место штатного снайпера.
Ветерок сглотнул, поднялся с карачек и, превозмогая боль в купе с рвотными позывами, вытянулся по стойке смирно. Уверен, баловень судьбы щёлкнул бы каблуками, если б мог.
— Я этого не забуду, Кол, — прохрипел он сквозь накатившее чувство безмерной признательности. — Богом клянусь, не забуду.
— Ладно, дружище, — хлопнул я своего бравого солдата по плечу, ощущая затылком осуждающий взгляд Павлова, — как скажешь, только не дыши в мою сторону.
— Да, извини.
— Хватай костыль, пора заняться твоим здоровьем.
  
Глава 26 
 
Некоторые называют меня психом, опасным шизофреником, маньяком с болезненными садистскими наклонностями. За глаза, конечно, но я-то знаю. А те, кто не называет, либо осторожничают, либо попросту не знакомы со мной. Можно ли винить их за это? Разумеется. Но я не стану, я понимаю, отчего такое происходит. Виной всему — невежество. А винить человека за невежество в мире, где оно является нормой, слишком просто и до пошлости банально. Тем не менее, они неправы. Любой психопат, потрошащий людей, делает это потому, что испытывает непреодолимую тягу к данному процессу, и только. Да, он может утверждать, что его ведёт Сатана, что голоса в голове вещают крайне убедительно, что жертвам так будет лучше, ибо они, его стараниями, отправляются в рай, и прочую хуету. Но истина в том, что это всё — оправдания. Каким бы жестоким мясником ни был этот психопат, он, в глубине своей больной натуры, осознаёт неправильность совершённого, его уродство, грязь и мерзость. Мастурбирует он на разделанные трупы, или рыдает над ними — не важно, психопат всегда является жертвой собственной одержимости и не бывает удовлетворён. Всё его никчёмное существование вращается вокруг этого, он живёт своими жертвами, остальное — тлен. Маньяк — он как дебильный ребёнок, которому дали краски, а тот макает в них шаловливые ручонки и мажет ими по холсту, успокаиваясь на время, но потом видит, что за нелепую мазню сотворил, и впадает в депрессию, пока не получит новые краски взамен испорченных. Но довольно о психах, поговорим теперь обо мне. Ощущаю ли я тягу к физическому уничтожению прямоходящих форм белковой жизни? Постоянно. Получаю ли я удовольствие от процесса? Зачастую. Помню ли я тех, кого убил? Очень немногих. Является ли убийство самодостаточным? Крайне редко. Сожалею ли я о содеянном? Никогда. Я — художник, и творю шедевры. Они редки, но прекрасны, это искусство. В остальное время приходится заниматься ремеслом, лубочными картинками, чтобы свести концы с концами. Может ли художник жалеть о потраченных красках, должен ли задумываться об их судьбе, выдавливая из тюбика на палитру? Вопрос риторический. Никто ведь не называет повара больным ублюдком за то, что он разделывает зверей и превращает их в чудесные блюда. Никто не считает маньяком столяра за срубленные распиленные деревья. Разве же это справедливо — клеймить меня унизительными эпитетами, лишь за то, что не зарыл в землю дарованный свыше талант? Откуда столько нетерпимости и злобы? Люди так жестоки...
 
— Целую неделю?! — не на шутку возмутил меня медик своим диагнозом.
— Быть может, дней пять, но не меньше, — закончил старый шарлатан с перевязкой. — Ноге нужен покой.
— А кому он не нужен?
— Я обычно сидя работаю, — попытался Ветерок реабилитироваться. — До позиции доковыляю как-нибудь.
— А что если её отрезать? — предложил я альтернативный вариант лечения. — От культи меньше хлопот.
— Могу предложить временный протез, — поднялся медик, игнорируя озвученный мною прорывной метод терапии, и достал из шкафа видавшую виды деревяшку с ремнями. — Крепится на колено, и руки свободны.
— Сколько? — с тяжёлым сердцем прикинул я в уме общую сумму.
— Восемь серебром.
— Пять.
— Нет, восемь.
— Шесть, и по рукам.
— Восемь.
— Ладно, уболтал, семь так семь.
— Я сказал — восемь.
— Господи-боже, кто учил тебя торговаться? — отсчитал я монеты и положил на стол. — Запрягай.
Вымогатель от медицины согнул Ветерку ногу и, подсунув под колено протез, притянул его ремнями к бренной плоти:
— Не туго? Пройдитесь.
Ветерок потоптался на месте, примеряясь к новой конечности, и весьма резво промаршировал туда-сюда по кабинету:
— Как родная, доктор, — расплылся инвалид в улыбке, абсолютно не отягощая себя переживаниями о моих финансах. — Спасибо вам огромное!
— Вот и славно, — сгрёб прохиндей монеты со стола. — Не забывайте менять бинты.
— О! — развёл руками Стас, встречающий нас на пару с лейтенантом у крыльца, когда деревянная нога застучала по ступеням. — Тебе прямая дорога на паперть, состояние сколотишь.
— Да, видок жалкий, — согласился Павлов. — Надо хоть штаны драные сменить.
— И берцы не помешают, — раскатал губу Саня, — а то сапог при ходьбе сваливается.
— А пинджак бархатный тебе не справить? — поинтересовался я возможными предпочтениями колченогого франта.
— Да это ж так, к слову пришлось, — смутился тот.
— Ладно, пора проведать нашего железного друга. Жутко интересно, что за работы там обошлись в целый «Корд».
Мастерская располагалась в пяти минутах ходьбы от стадиона и облюбовала старую пожарную часть — колоритное здание с тремя арочными гаражными воротами и небольшой каланчой из красного, потемневшего от времени и грязи кирпича. Запах бензина и машинного масла сигнализировал о верном выборе курса лучше всяких вывесок и указателей. Ну, сейчас мы узнаем, как выглядит существо, берущее за несложный ремонт «Кордами». Удивлюсь, если не увижу рогов, или хотя бы трёх шестёрок за ухом.
 
— Хозяева! — ударил я несколько раз кулаком в низкую дверцу на одной из створок ворот, отчего вся конструкция заходила ходуном, звеня металлическими деталями, неплотно прилегающими к рассохшимся доскам. — Открывайте, мы за ЗиЛом! Оглохли что ли?!