Каисса

– Но мы таки как-то с вами общаемся…
– И это стоит мне огромных усилий, профессор.
– Хоть что-то есть у вас в пространстве? Или оно совсем пустое?
– У нас есть только что-то подобное вашим эмоциям, причем мы, в отличие от людей, ими управляем в совершенстве и без усилий.
– А вы себе каким демоном видитесь? Опишите, пожалуйста. Это из какой-то конфессии? Есть ли рога? Какой ваш размер и цвет?
– Все образы из фольклора и религий, связанные с чем-либо демоническим или паранормальным, придуманы исключительно людьми, которые сталкивались с нами.
– А есть ли у вашего воображаемого демона какие-то особенные способности?
– Демонам в основном приписывают способности. На деле мы их почти не проявляем, разве что слабый пирокинез или телекинез – иногда просто за счет накопленной энергии, как у шаровых молний. Ну и так… по мелочам. Мы же бестелесные сущности из соседнего пространства, а не Люди Икс, – засмеялся Матвей. – Наша суперспособность – это особенно токсичное нытье и «душнота».
– Соседнего пространства, говорите… Насколько далеким оно вам вообще представляется?
– У него нет физического расположения как такового. Демоны бесконечно далеки или буквально хлопают по плечу. Зависит от вас.
– Интересно. Поясните детальнее, будьте добры.
– Вот представьте, что у вас и у всего мира над головой натянута ткань. Поверх этой ткани живем мы, некие существа. Иногда ткань истончается, и мы можем с вами взаимодействовать. Мы не злые, но такое взаимодействие всегда плохо для вас заканчивается. Может показаться, что мы пугаем или соблазняем. Искушаем, если хотите.
– То есть вы к нам, Матвей Макси… Асмодеус, просто пролезли сверху из пространства?
– Не совсем. Ткань эта натягивается, и вы нас ощущаете. Вы чувствуете это интуитивно. И именно люди придают своим ощущениям облик. Поэтому-то и существует так много историй с самого начала человечества. Разные демоны, сказочные существа, призраки, оборотни и всякое сверхъестественное. Образы разные, но суть одна – вы иногда чувствуете необыкновенную свободу, и это вас пугает.
– Когда ткань пространства натягивается? Хм. Какие у вас ощущения возникают, когда это происходит?
– Ткань обычно натягивается, когда человек впадает в экзистенциальную тоску и испытывает кризис свободы воли. Когда происходят плохие вещи в жизни. Они привлекают нас особой энергией, и мы вынуждены к ней стремиться. Она для нас как магнит.
– Как психотерапевт вам скажу, экзистенциальный кризис сковывает пациентов, лишая внутренней свободы.
– Не ваша правда, профессор. Люди в депрессии гораздо свободнее, чем, например, вы или Матвей. Вы несвободны совершенно. А убитые горем люди хотя бы немного прикасаются к свободе воли. Вам не понять.
– Я совершенно свободен, вообще-то.
– У людей нет свободы, люди слишком социальны для этого. У вас даже своих мыслей в голове нет. Все мысли составлены из мыслей других людей, с которыми вы когда-либо взаимодействовали. В ваших книгах нет новых идей: вы читаете и понимаете только то, что уже знаете и с чем согласны. Нет ни одной книги, которая на вас по-настоящему повлияла бы. И со свободой так же.
– Я свободен. Я могу сейчас встать и выйти, например.
– Встать и выйти – можете. А можете уйти в лес и жить там один? Или прямо сейчас оказаться там, где действительно хотите быть? Вы хотя бы знаете, где вообще хотите быть?
– Знаю. Очевидно, здесь и сейчас, в роли вашего психотерапевта.
– А откуда вы это знаете? Вы что, пробовали что-то другое? Ваша жизнь ограничена временем. Вы пробуете одну или максимум несколько профессий. Живете в одном месте или максимум нескольких. Общаетесь с ограниченным кругом людей, любите их, дружите с ними просто потому, что они находятся близко к вам в географическом плане. Не более.
– Да вы у нас, батенька, нигилист-ницшеанец? Может, из-за этого вы и кушаете антидепрессанты в ваши двадцать пять? – Покровский насупился и, кажется, разозлился. По крайней мере, он не записывал ничего уже минуты две.
– Даже в вашем понимании, на уровне «встать и выйти», вы несвободны. Вас могут отправить за решетку, – продолжил Матвей из кресла. – Или – на войну. Вами управляют бумажки с цифрами и чужое мнение. Управляют настолько сильно… Вы даже не осознаете насколько. А когда до вас доходит – ловите экзистенциальный кризис, лишаете себя равновесия и радости, привлекая к себе клевых чуваков вроде меня аж из другого пространства.
 
Повисла длительная пауза. Наконец Матвей бросил:
– В вашем мире только физики и писатели стараются немного понять суть свободы. Во всяком случае, именно с ними мы сталкиваемся чаще всего. Между прочим, именно теоретическая физика со своей теорией струн наиболее точно описывает реальность: существование множества параллельных пространств. Только ученые ваши все равно подразумевают миры смертных, до паранормальных для вас вселенных, в которых обитают лишь переплетенные энергетические сущности, они еще не дошли. Увы.
– Очень спорная сентенция. Ну пускай, имеет право быть. Хм. А как вы попали в наш мир? Вы с Матвеем Максимовичем, получается, взаимодействовали? Или, как вы раньше сказали, – Покровский перелистнул назад страницу, – вы и есть Матвей Максимович?
– Я и есть. Если коротко, иногда ткань эта рвется и в ней образуется «дырка» – кротовая нора, через которую демоны могут перемещаться между соседними пространствами и даже эпохами. Мы ею не управляем. Просто какая-то непонятная энергия с чем-то резонирует, и нас затягивает сюда к вам. Так было и со мной.
– Опишите, пожалуйста, при каких обстоятельствах все произошло? Об этом ведь и был ваш сон?
– Помимо физиков и писателей, наибольшая свобода воли – у вашего младшего поколения, ваших детей. И я был привлечен сгустком энергии откуда-то отсюда, из Твери. Меня притянуло к маленькой девочке. Я оказался прямо в ее спальне. И это был настолько надломленный ребенок, я вам скажу. Человечество вообще не имеет право на существование, раз может так поступать с детьми. Конечно, я тоже хотел ее напугать. Вы не подумайте плохо, мы не злые, просто такова наша природа. Но негативная волна в сознании ребенка, ее боль и страдания… Они оказались настолько мощными, что открыли кротовую нору. Из фиолетовых туч полился дождь. И я родился. С тех пор мало что помню.
– Вы прямо в тот же момент родились? – с сарказмом спросил Покровский. – Или таки через девять месяцев, как положено?
Матвей задумался. На лице профессора заиграла саркастичная ухмылка.
– Я думаю… Думаю, что я просто заменил своей сущностью душу того, кто должен был родиться в этот момент неподалеку. Прямо в утробе и заменил.
– Вот как. Вы верите в переселение душ?
– Конечно! А вы не верите? Поймите, «душа» – это не ангелочек с арфой. Это божественная природа, разумное-доброе-вечное, что мы, демоны, не в силах понять так же, как вы никогда не поймете, что у нас там за пространство. А «сознание» – вы же за него топите как психотерапевт? – это обычное человеческое сознание, как его представляют биологи и Бегбедер в «Любовь живет три года». – Матвей усмехнулся. – Мозг, биохимия, культурные ценности и воспитание. В каком-то смысле человек без души – социопат.
– То есть вы заменили душу. И?..
– И теперь ваш пациент просто социопат, а его подлинная энергия осталась сидеть внутри, заточенная в человеческой природе и сознании. Изредка как чертик из табакерки проявляясь и толкая Матвея на неблаговидные поступки. Нашептывая плохое.
– То есть человек-демон не знает, что он демон?
– Можно и так сказать.
– Это называется «одержимость», Матвей Максимович.
– Ах, идите к черту, профессор! Вы некомпетентны в душевных расстройствах!
Матвей перекинул ногу на ногу, резким движением головы потряс топ-нотом и издал громкое «пф-ф-ф». Покровский выдержал паузу и вкрадчиво начал:
– И все же у вас интересная интерпретация… всего. Асмодеус, скажите, пожалуйста, чего вы хотите прямо сейчас?