Однажды орел…

Но тогда, возможно, и Бен отказался бы. В таком случае…
Дэмон закрыл глаза. Так много чудесных людей погибло. Так много! Баучер, Джексон, Фромен, Станкула, Каваллон, Доухерти, Родригес — все «неукротимые» ветераны того памятного ночного боя на реке. Джо Брэнд и Гарри Притчард, Рей Фелтнер тяжело ранен гранатой; если он выживет, то наверняка не будет больше мужчиной. Том Сполдинг потерял ногу. Винни де Луке попало в обе ноги, а у Джека Макговерна обожжены лицо и горло. Левинсон, Лилджи, Госталс погибли. Дивизии больше не существует. Немногие оставшиеся в живых заходили к нему под тем или иным предлогом, напряженные и внимательные, сидели на стульях у его койки. Но им почти не о чем было говорить. Дивизии больше не было, и они сознавали это: осталась небольшая кучка упавших духом, измотанных, бывалых солдат, и ничто не могло изменить этого факта. Какие это были ребята. Как много он с ними прошел! И кончить подобным образом… А главное — Бен…
Послышался шум, потом быстрые шаги. Дэмон открыл глаза. Неужели он заснул? В ногах возле койки стоял, внимательно всматриваясь в его лицо, Котни Мессенджейл. С ним никого не было. Когда он подошел? От неожиданности Дэмон моргнул несколько раз и бросил на командира корпуса злой взгляд.
— Ну, как дела, Сэмюел?
— Не могу пожаловаться, — ответил Дэмон после короткого молчания. — Впрочем, мог бы, да боюсь, что Твикер не обратит на это внимания.
— Да, Тервиллигер беспощаден, правда? Только что я говорил с ним о вас: его беспокоит навязчивая мысль, что вы почти израсходовали отведенный вам судьбой запас удачи. Я ответил ему: «Audentes fortuna juvat», [87] но он мгновенно парировал «Бен Джонсон говорит, что фортуна улыбается только дуракам, генерал» — и улыбнулся мне своей сатанинской улыбкой. Однако, скажу я вам, мы здесь становимся поразительно культурными: еще немного, и мы станем писать сонеты на латыни и изъясняться ямбом. — Он развернул складной брезентовый стул спинкой вперед и легко уселся на него верхом. — Я собирался зайти раньше, да все мешали дела. Ну хорошо, как же они лечат вас здесь?
Дэмон махнул здоровой рукой.
— Как видите. — Он вытащил сигарету из пачки, лежавшей, рядом с кроватью, и прикурил ее от серебряной зажигалки, принадлежавшей Бену: присевшая в пламени саламандра дерзко высунула свой язычок, ее перепончатые лапки вцепились в меч. Командир корпуса посмотрел на зажигалку и отвел глаза в сторону. «Он пришел один, — подумал Дэмон. — Впервые после Лусона я вижу его с глазу на глаз».
— Как идет операция? — вяло спросил Дэмон.
— Как по маслу, Сэмюел. Некоторые части Арчибальда находятся в Калао. Все закончилось, лишь кое-где символическое сопротивление, несколько засад на дорогах, чисто сдерживающие действия. Остальные умирают от голода в джунглях. Осталось только прочесать местность. Макартур очень доволен.
— Еще бы…
— А вы не видели его поздравительную радиограмму? Я приказал разослать ее и зачитать во всех подразделениях.
— Да, я видел ее.
Нагнувшись, Мессенджейл скрылся за койкой, а когда снова выпрямился, Дэмон увидел у него на колене самурайскую саблю с усыпанным гранатами и изумрудами эфесом и тонкой гравировкой на обнаженном лезвии.
— Это сабля Мурасе. Варварское оружие, не правда ли? Я хочу, чтобы она принадлежала вам, Сэмюел. Она бесспорно ваша.
— Нет, — сказал Дэмон. — Она ваша, генерал. — Он вспомнил Джексона, мрачного и исступленного, с саблей в руках в сгущавшихся сумерках на реке Ватабу, его слова: «Ох, если бы вы видели, как мы пригвоздили этих косоглазых! После всех этих долгих месяцев мучений…» — А где Мурасе? — спросил он.
Мессенджейл сдержанно улыбнулся:
— Лежит в траншее с двадцатью глубокими ранами головы, как сказал бы Тервиллигер. Не далее пятидесяти ярдов от вашей последней оборонительной линии у Илига. Ножен от сабли так никто и не нашел.
Итак, в то бесконечное утро Мурасе бросился в отчаянную атаку, которая оказалась для него последней. А теперь он уже разлагается в черной земле где-то рядом с Беном, Баучером, Джо и всеми остальными. Дэмон наблюдал за бегающими по изогнутому клинку пальцами Мессенджейла; он почувствовал, что переполняется гневом при виде этого человека, руки его дрожали.
 
— Сэмюел, дело, которое вы совершили, просто великолепно. Великолепно. Право же.
— Дивизия совершила это, генерал.
— Ну что вы, я не думаю…
— Да, да. Дивизия! — Голос Дэмона звучал напряженно и нетвердо, и это разозлило его. — Знание местности, понимаете? — продолжал он. — Я вколотил им в голову: знай местность, на которой действуешь! И они поняли это, как видите. Изучили местность в совершенстве. Половина из них навсегда осталась в этой грязной дыре… — Внезапно Дэмон рванулся вперед на кровати, несмотря на страшную боль. — Почему вы поступили так? — спросил он гневным шепотом. — Почему?… Чтобы попасть на первую полосу в газетах? Ради дутого римского триумфа?
Лицо Мессенджейла сильно побледнело, его тонкие губы стали бескровнее, чем обычно.
— Сэмюел, я не думаю, чтобы происшедшее в ходе операции недоразумение относительно…
— Нет, — тихо перебил его Дэмон и покачал головой. — Нет. Это так просто вам не пройдет, генерал. Это не смоется и не сотрется. У меня есть все ваши радиограммы, и я достал копии своих. Кроме того, уцелело несколько свидетелей. Пара свидетелей. Плохо, что я тоже не сыграл в ящик, правда? Вместе со всеми остальными! Тогда все сложилось бы так, как хотелось вам. Никаких недоразумений, никаких вопросов…
— Сэмюел, это тяжкое обвинение.
— Вот как? Прошу прощения, это самые мягкие выражения из тех, что я мог бы использовать сейчас. Самые мягкие, самые осторожные обвинения из тех, какие я могу предъявить вам. Поверьте мне.
Несколько секунд Мессенджейл молча смотрел на свои ногти.
— Надеюсь, мы не станем подобными колкостями завершать эту доблестную кампанию…
— Не произносите этого слова! — раздраженно перебил его Дэмон.
— Какого слова?
— «Доблестную»! Не смейте его произносить! Вы не имеете права произносить это слово, так же, как и многие другие. Вы оскверняете его.
— Сэмюел, я уверен, вы не думаете так, этого не может быть.
— Не думаю? О, вы еще узнаете что и как я думаю об этом! Наступила короткая пауза. Глаза командира корпуса расширились, на лбу начала пульсировать набухшая вена.
— Неужели ваша почти тридцатилетняя карьера для вас ничего не значит?…
Дэмон попытался рассмеяться, но безуспешно.
— Мессенджейл, я сунул бы эту руку, — он поднял свою здоровую руку, — в горшок с кипящим маслом, если бы это позволило уберечь от вас хотя бы отделение солдат… Но это не значит, что моя карьера ничего не значит для меня. Нет…
— Вы уверены, Сэмюел? Вы совершенно уверены в том, что хотите поступить подобным образом? — Янтарные глаза потускнели, зрачки стали почти невидимы. — Вы сами изменяли свои планы, когда этого требовала обстановка. В Моапоре вы даже не подчинились приказу…
— Правильно. Но разница только в том, что я сделал это ради спасения жизни солдат и к тому же не жалел собственной жизни, находясь вместе с ними на передовой…
— О нет, там было и еще кое-что, не правда ли? — Губы командира корпуса искривила обычная для него снисходительная улыбка. — Некое необъяснимое удовольствие в том, чтобы вырваться на свободу и ни от кого не зависеть, сбить с толку окружающих, добиться нового триумфа для своей не очень-то удавшейся карьеры. И, как вы сами любите повторять — теперь это одна из любимых поговорок Печального Сэма, — все хорошо, что хорошо кончается.
Дэмона снова охватила ярость. Задыхаясь, он скомкал край простыни.
— Вы чудовище, — сказал он, и его глаза наполнились слезами. — Вы грязное хладнокровное чудовище! Ради своей карьеры вы сожрали бы собственную мать! Вы хуже, чем Бенуа-Гесклен! Тот по крайней мере был не способен ни на что лучшее. А вы!..
— Это на вас совсем не похоже, Сэмюел.