Однажды орел…
— Но ведь ты только что приехала, Вирджиния, — возразил он. — В четверг мы принимаем гостей…
— Ничем не могу помочь! — ответила она, пожав худенькими плечиками, и состроила ему гримаску. — Это все результат того, что у тебя такая жутко популярная, пользующаяся потрясающим успехом дочь.
— Тебе следовало бы поставить в известность мать и меня, раз уж ты взяла на себя подобное светское обязательство…
— О боже, да это вовсе не обязательство! Почему ты все превращаешь в церемониал смены караула? Просто Нэнни Дарлингтон спросила, не хочу ли я провести у нее несколько дней, и я согласилась. Почему ты из каждой мухи делаешь слона?
Глядя на дочь, Мессенджейл почувствовал, как в нем закипает знакомый гнев, смешанный с отчаянием.
— Я считаю, что тебе не следует ехать, — заявил он категорически, хотя сознавал, что поступает неправильно. — Будет лучше, если ты останешься дома.
Глаза Джинни расширились от негодования.
— Это просто возмутительно! — закричала она. — Я должна поехать. Ты ведь сам только что сказал, что это светское обязательство!
— В таком случае позвони и скажи им, что не можешь выехать.
— Я не останусь здесь!.. — заявила она, резко тряхнув головой и отбросив волосы назад.
— Останешься, если я говорю остаться.
— О, Котни, пусть она едет, — устало вздохнув, возразила Эмили. — Пусть едет, если ей хочется. Что толку удерживать ее здесь против воли?
— Каникулы дети должны проводить в семье, — заявил он.
— Для того чтобы ты мог выставлять меня напоказ как ласковую, послушную дочь? — расхохоталась Джинни. — Как некое достижение, венчающее…
— Замолчи! — крикнул он и, понизив голос, добавил: — От тебя требуют не так уж много…
— Не так уж много?… Даже слишком много!
Не в силах более сдерживаться, он вышел из комнаты, направился в кабинет и в течение часа или около того читал, пока к нему не вернулось спокойствие. Он позволил дочери уехать в Коннектикут, ибо выбора действительно не было. Он мог удержать ее, но Джинни отомстила бы ему какой-нибудь непредвиденной дикой выходкой, что было бы неизмеримо хуже, чем объяснять гостям причины отсутствия дочери во время рождественских каникул; неизмеримо хуже, нежели быть лишенным со присутствия и терзаться беспокойными мыслями о том, где она и что делает…
* * *— Чем занимается ваш отец? — неожиданно спросил Мессенджейл невесту Донни.
— Мой отец? — Девушка опустила глаза, потом вновь подняла их на Мессенджейла. — Он корреспондент. Корреспондент за рубежом. Сейчас он в Тунисе.
«Конечно, — подумал Мессенджейл, — нью-йоркский еврей! Все понятно. Интересно, где ее откопал этот молодой Дэмон?»
— А вы, наверное, учитесь? — спросил он девушку.
— Да, я на втором курсе в Барнарде. [73]
— А моя дочь учится в Брин-Море.
— Да, я знаю, Дон рассказывал о ней.
— Разумеется. Они с детства знают друг друга. А как вы относитесь к предстоящей поездке Дональда за океан?
Несколько секунд девушка молчала, устремив взгляд на звезды и нашивки Мессенджейла.
— Пожалуй, мне не следует отвечать, — сказала она наконец.
— Почему?
— Видите ли…
— Опасаетесь задеть меня?
— Не в этом дело, — застенчиво улыбнулась она. — Я не хочу говорить просто потому, что считаю всю эту войну сплошной ошибкой и заблуждением.
— В самом деле? — Мессенджейл изобразил на своем лице удивление. — А я считаю, что нацистские расовые теории, в частности, в известной мере оправдывают наше участие в войне.
— Конечно, — спокойно кивнула головой девушка. — Наверное, у нас не было иного выхода. Но из-за войны… мы многое утрачиваем.
— Что же именно?
— Ну… — Теперь она слегка смутилась, почувствовала себя неловко, — …некоторые права, некоторые свободы… Они никогда уже не будут восстановлены. Во время войны у людей формируется особый склад ума и они приемлют то, с чем не согласились бы в обычной мирной обстановке.
— Следовательно, война побуждает людей к восприятию фашистских доктрин?
Устремив на Мессенджейла пристальный взгляд, девушка покачала головой. Смышленая девица, очень смышленая. Евреи всегда такими были.
— Я не делаю столь категоричного вывода. То, о чем я говорю, представляется мне скорее рядом своеобразных убеждений: все начинают думать, что решение проблем возможно только применением насилия, власти, принесением жертв…
— Вы не одобряете тех, кто приносит себя в жертву?
— Нет, почему же… — Ее большие, удлиненные глаза стала очень серьезными. — Только все зависит от того, во имя чего приносятся жертвы…
— Отлично. Так во имя чего же их следует приносить?
— Прежде всего во имя мира без предрассудков, — сказал молодой Дэмон. Несколько минут он прислушивался к разговору и теперь увлеченно вступил в него. — Во имя мира без разделения людей по цвету кожи, во имя мира, где не будет существовать положения, при котором одна десятая человечества живет по-королевски, а остальные девять десятых низведены до состояния отчаявшихся животных… Если мы попросту снова погрязнем в том же старом, надоевшем мире сфер влияния, политики с позиции силы и дипломатии канонерок, то смысла в приносимых жертвах не слишком много.
Мессенджейл снисходительно улыбнулся:
— Я думаю, на этот раз вам беспокоиться не следует. Мир, который возникнет из этой борьбы, будет действительно очень в очень отличаться от старого.
— Надеюсь, — сказал юноша, — всей душой надеюсь, что так и будет.
— Обновленные небеса и обновленная земля, — откликнулся Мессенджейл и дружелюбно рассмеялся, но молодые люди лишь посмотрели на него пристально, отчужденно. Они не очарованы им и никогда не будут очарованы. Бедные дети в джунглях. Все эти напыщенные курсы истории, управления и экономики не дают им никакого представления о том, что составляет суть рода человеческого: трепетная юность отказывается понять, что в этом мире всегда будут существовать пути, ведущие к власти, и что человек, просто уже потому, что он человек, всегда будет стремиться попасть на эти пути, ибо никакие другие человеческие усилия не принесут столь волшебного, столь соблазнительного вознаграждения…
— Мардж! Не может быть, прямо как в старое доброе время у домашнего очага! — воскликнул подошедший к столу Мидоуларк Уолтере. Выразительные, как у таксы, глаза и приплюснутый мясистый нос придавали ему еще более взволнованным а добродушный вид, нежели прежде. Теперь он уже подполковник, служит в отделе у Сомервелла. Пожалуй, они все-таки умудрятся, несмотря ни на что, проиграть войну. После короткой шумной болтовни Уолтерс пригласил Мардж к своему столику повидать Айрис и ее сестру. Мужчины встали, и в тот же момент молодой Дэмон, взглянув на часы, сказал:
— Нам надо идти, милая.
— Куда? — быстро спросила Томми.
— Я пообещал двум друзьям, что мы встретимся с ними и одном месте.
— А сюда они не могут прийти?
Донни нежно улыбнулся:
— Видишь ли, я думаю, что там они будут чувствовать себя уютнее — там совсем не так сверхвеличественно, как здесь.
Мэрион тоже встала. Донни наклонился, чтобы поцеловать мать. Томми взяла его руки в свои.
— Я увижу тебя завтра, дорогой? Дедушка надеется, что мы могли бы…
— О, конечно, конечно.
— Почему бы паи не позавтракать вместе? Если ты вовремя проснешься…
— Отлично, — ласково улыбнулся юноша. Его волосы были не длиннее разрешенных уставом, отчего он казался очень молодым и беззаботным. — Я изменил свой распорядок, — сообщил он матери. — Теперь я встаю рано.
Быстро и решительно попрощавшись с Мессенджейлом, молодые люди пошли к выходу сквозь море галунов и золотого шитья: девушка с несколько робким видом; молодой Дэмон, высокий и уверенный в себе, — с чуть-чуть вызывающим. Томми проводила сына таким взглядом, словно тот должен был войти в горящее здание. Потом парочка скрылась из виду, и Томми снова повернулась к столу. Лицо ее слегка подергивалось, глаза были полны слез.