Однажды орел…
— Тихо, тихо, — успокоил его Нарвой и помчался через всю площадку. Его широкие, хорошо наглаженные фланелевые брюки развевались как крылья. — A vos ordres, Bert. [64] Zu Befehl. [65] Хотел бы я выиграть один из таких кубков, — произнес он со своим очаровательным венгерским акцентом. Добежав до своего шара, он опустился на колени и начал внимательно прикидывать, как ударить его. — Нам надо во что бы то ни стало разгромить этих заносчивых военных, правда, Берт?
— Конечно, — добродушно проворчал Макконнэдин. Это был высокий лысеющий мужчина с румяным лицом и сильным угловатым подбородком, заметно выступающим вперед всякий рал, когда его владелец улыбался. — Я не возражал бы получить кое-что назад… Денежки с налогоплательщиков тянут и тянут, а куда они идут — одному черту известно…
— Берт! — предостерегающе крикнула Хелина Макконнэдин с террасы, выходящей на крокетную площадку.
— Что? — отозвался тот. — Это уже четвертый.
— Что четвертый?
— Четвертый черт, вот что!
— Не унывай, дорогая, день еще только начался.
— Военные дурно влияют на него, — обратилась Хелина к Томми. — Всякий раз, когда Берт попадает в общество военных, он считает, что должен ругаться как извозчик.
— Но по-моему, он неплохой богохульник вообще, — ответила Томми. — Такая уж эта порода мужчин. Правда, Берт?
— Чистейшая правда, — ответил Берт, добродушно улыбаясь. Все это происходило в доме Макконнэдинов, расположенном на высоком холме позади Вудсайда, в доме, частым гостем которого бывал Джордж Колдуэлл, ныне заместитель командующего Западным военным округом со штаб-квартирой в районе Сан-Франциско. Семью Дэмонов, проводившую вторую половину двадцатидневного отпуска Сэма у генерала, пригласили сюда на уикенд вместе с художником-портретистом Ласло Пирени.
Ласло мастерски провел свой шар через очередные воротца, радостно крикнул что-то и бросил умоляющий взгляд на Берта, но тот довольно бесцеремонно проворчал:
— Давай, давай играй ты, болгарин с дырявой головой.
Берт Макконнэдин установил у себя в доме неписаные правила игры в крокет: партнерам запрещалась какая бы то ни было консультация в ходе игры; любое нарушение этого правила строго наказывалось.
— Не болгарин, а венгр, уважаемый, — поправил Пирени бесцеремонного хозяина. — Последний из знатного мадьярского рода.
Готовясь к очередному удару, Дэмон ухватил молоток обеими руками, плавно поднял его над головой и отвел за спину так же, как он привык отводить перед ударом бейсбольную биту, чтобы расправить плечи и поглубже вдохнуть… Идеально чистый утренний воздух прозрачен; росинки на листьях гигантских дубов сверкают словно жемчужины. Вдалеке до самого горизонта простирается чистая гладкая серовато-синяя поверхность Тихого океана, а немного южнее виднеется несколько изумрудных мысов, похожих на сползающих в океан косматых зеленых зверей. Чудесное, светлое, спокойное утро, какие бывают в лучшие дни золотой осени, хотя с календаря уже сорваны первые листки декабря…
На террасе, удобно устроившись на шезлонгах, пили кофе и лениво беседовали Томми и Хелина Макконнэдин. Позади них на площадке у трамплина для прыжков в бассейн стояла Пегги. Она сделала насмешливую гримасу мальчику с яркими, рыжими волосами, который играл со скользким желто-синим пляжным мячом. Мальчик рассмеялся, бросил мяч в Пегги. Она вытянула руку, и мяч, отскочив от ее кулака, покатился по газону. Встретившись взглядом с Дэмоном, Пегги весело махнула ему рукой. Дэмон ответил ей легким взмахом руки и невольно залюбовался, как его стройная дочь, одетая в прелестный зелено-голубой купальный костюм и такого же цвета шапочку, гордо и решительно сделала несколько шагов по трамплину, оттолкнулась ногами, развела руки и, красиво изогнувшись на фоне калифорнийского неба, полетела в бассейн. Ш-шлеп! Она исчезла, Пегги, его дочь. Только что она стояла там на площадке, на фоне голубого неба, как само совершенство женской грации — наполовину ребенок, наполовину женщина. И теперь она исчезла. Дэмон воспринял все это как составную часть непостижимо загадочного, волшебного спокойствия дня; это был какой-то чудесный, захватывающий момент. Пегги вылезла из бассейна и, держа шапочку в руке, энергично встряхивая головой, пошла к мальчику. «Восхитительно!» — хотелось крикнуть Дэмону, но он подавил это желание: чего доброго, она назовет его филистером. Его дочь. Ей около семнадцати. Что она думает обо всем этом окружающем ее богатстве, изобилии и великолепии? О бассейне, о конюшне, о безукоризненно ухоженных газонах, террасах и прислуге? Возмущает это ее, льстит, изумляет? Или она просто воспринимает весь этот шик и блеск как нечто должное, само собой разумеющееся? Мечтает ли она о таком образе жизни? Она, его дочь?
Пирени только что пробил мимо воротец, и Макконнэдин закричал:
— Боже мой, Пирени! Пятилетний малыш и тот ударил бы лучше вас!
— Но я ведь не пятилетний малыш, — насмешливо парировал Ласло. — Я уставший, измученный, исстрадавшийся, высокочувствительный гений, но с душой пятилетнего малыша…
— Это стоит нам двух ударов.
— Военным все равно не обыграть нас, Берт. Не беспокойтесь. Они слишком заняты разработкой планов обороны нашего полушария, планов разгрома всех наших потенциальных противников: Славонии, Парагонии, Дементии. Поэтому они и отстают от нас на двое ворот. Вы можете уверенно держать пари, что немецкий генеральный штаб не играет в крокет в это замечательное ясное утро, — продолжал он, подкусывая Колдуэлла, который примерялся к очередному удару. — Немцы заняты сейчас важными делами. Они издают приказы, пьют водку, расстреливают пленных, насилуют женщин…
— К рождеству они будут пить водку в Кремле, — заметил Макконнэдин.
Удар генерала закончился чистым проходом шара через ворота.
— По-моему, им это не удастся, — сказал он.
— О, брось, Джордж! Они же в пригородах Москвы, уже ездят на трамваях.
Колдуэлл улыбнулся:
— Они могут окружить город, может быть, даже войдут в него. Но в Кремль они не попадут.
Макконнэдин почесал живот, его глаза заблестели.
— Давайте биться об заклад?
— Давайте.
— Итак, Джордж, я ставлю пять сотен и утверждаю, что на рождество немцы продиктуют условия мира из Кремля.
Колдуэлл снова улыбнулся, но на этот раз несколько по-иному.
— Это для меня слишком много. Давайте на двадцать пять долларов.
— По рукам! — Макконнэдин весело рассмеялся, вытер рукой Губы. — Вот увидите, господа военные, что я не ошибся. Да что говорить-то, Джордж, ведь немцы непобедимы.
— Непобедимых военных организаций не существует.
— Они идут по снегу, — вмешался Пирени. — Мороз. Правильно, Генерал?
Колдуэлл отрицательно покачал головой.
— Дело не только в этом. Есть и еще кое-что. — Колдуэлл посмотрел на шары у своих ног, и Дэмон заметил, что его взгляд быстро перескакивает с одного шара на другой, так же, как в те моменты, когда он обдумывал какую-нибудь сложную проблему. — Им недостает кое-чего, — продолжал Колдуэлл после короткого молчания.
— Недостает? — удивился Берт. — Хотелось бы мне знать, чего это им вдруг недостает.
— Им недостает смелости в последний решающий момент. — Колдуэлл хмуро кивнул. — Они в известной мере изобретательны, отлично планируют, жестоки и осмотрительны при осуществлении планов. Но потом наступает определенный момент. — Он посмотрел на своего зятя, и на лице его появилась нежная, любящая улыбка. — Наступает этот ужасный момент, когда необходимо принять важное, далеко идущее решение. Решение, которое не имеет ничего общего, никакого отношения ко всему тому, что вы предполагали ранее. Вы начинаете сомневаться в благополучном исходе всего задуманного, вам крайне недостает данных о противнике, ваши люди выдохлись в ожесточенных предшествовавших боях, вам нужно собраться с духом и принять быстрое и ясное решение. И действовать. — Он вынул изо рта трубку. — Вот в такой-то момент немцы и сдают, ломаются.