"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

– Что он сказал?
– Ничего.
Роман прищурился:
– Он же хотел убить тебя, Стен. То есть, в первый раз у него не вышло, что-то сорвалось. А теперь получается. Если я не разрушу твою связь с Беловодьем, ты через несколько дней умрешь. Так устроил Гамаюнов. Он приковал тебя навеки к ограде города мечты. Кажется, ты говорил, что пошел на это добровольно.
– Да, добровольно. Точно так же, как «добровольно» Гамаюнов связался с Сазоновым. А ты – со мной. Любой путь непременно приводит к ошибке. Куда бы ни шел, все равно итог – неверное решение. Что получается? Не идти? Стоять на месте? Не подходит. Бегать по кругу? Скукота. Иметь возможность вернуться назад и исправить ошибку, – вот что нужно. И вот там, лежа в нашей церкви, я подумал: если Гамаюнов не обманул, если Беловодье – Шамбала, то оно должно давать этот шанс. Недаром время течет там, как ему заблагорассудится. День вмещает год, год – столетие. Можно повернуть время вспять. А потом понял, что это глупо. В этом случае мы все время будем топтаться на месте. Все время возвращаться назад. Получается, если куда-то идешь, все время рискуешь погибнуть.
Стен вытянул руки – худые, как палки. На коже отчетливо светились белые полосы. Пальцы дрожали.
– Разорви эту связь.
– Как? Содрать с тебя шкуру живьем?
– Сколько осталось? Несколько дней?
– В кабинете ты можешь жить месяцы, годы… Только не выходи. Иначе Беловодье вмиг тебя изглодает.
Роман шагнул к двери и остановился:
– Выходит, этот твой школьный приятель Ник Веселков чуть не угробил Беловодье. – Стен несколько раз кивнул – то ли думая о своем и не слыша, то ли в самом деле соглашаясь. – Когда твое водное ожерелье собирался срезать.
– В записках Марьи Гавриловны было сказано, что срезанное водное ожерелье – это ключ.
– К двери?
– Возможно. Но как Ник это узнал – вот загадка. – Что-то в этой истории не сходилось, но что именно, колдун понять не мог.
– Послушай, а где теперь находится архив Марьи Гавриловны?
– В Беловодье. – Стен лег, закрыл глаза. – Роман, топай отсюда, и поскорее. Пожалуйста.
Колдун вышел из кабинета. Вернее, выбежал.
Женщины уже встали и вертелись на кухне.
– Роман, я знаю, Лешка здесь, в доме. – У Лены задрожал голос. – Почему ты его прячешь?
– Тина проболталась?
– Я чувствую.
– Невозможно! – отрезал колдун.
– Чувствую, – повторила она упрямо.
– Я его в плену держу, – усмехнулся колдун.
– Серьезно говорю!
– И я серьезно. Люди всегда сажали под замок сумасшедших идеалистов вроде твоего Стена, чтобы те слишком много глупостей не делали.
– Хватит зубы заговаривать. Что с Лешкой? – спросила Лена.
– Ничего особенного. Немного барахлит ожерелье. Я ему даю новую настройку.
Роман вывел Лену в гостиную, прикрыл дверь, чтобы Тина не услышала их разговор.
– Стен в самом деле здесь. И дела его плохи. Беловодье высосало из него силы. Но я держу его в кабинете, там все колдовские связи перекрыты.
Лена побледнела.
– Что?
– Стен даровал длинное ожерелье Беловодью. Ограда города мечты – его плоть, понимаешь? В последний раз Стен слишком долго там пробыл. Теперь Беловодье забирает его силы.
– И что… что делать? – Лена рухнула в кресло-качалку.
– Постараюсь что-нибудь придумать. Но к нему нельзя. Ни тебе, ни, тем более, Казику. Лешка забирает силы у любого, кто обладает ожерельем. Я, впрочем, не поддаюсь, – соврал Роман.
Лена молчала. Колдуну показалось, что она ничего не понимает из того, что он говорит.
– Слышишь?! – почти выкрикнул Роман.
– Что? – Она будто от сна очнулась.
– Возьми меня за руку и слушай. – Он снял блокировку со своих мыслей. Лена заколебалась. – Так слушай же! – приказал колдун.
Она осторожно вложила ладошку в его ладонь. Роман стиснул пальцы так, что она вскрикнула.
– Слушай, – повторил он.
Теперь Роман был почти уверен, что Иван Кириллович подарил Лене ожерелье вовсе не для того, чтобы позвать ее в круг избранных. Нет и нет. У этой простушки была совсем другая роль. Если Стену не хватило бы сил для поддержания Беловодья, Лешка должен был забрать эти силы у влюбленной в него девчонки. Теперь господин Вернон был уверен, что Алексея гнал прочь от Лены его скрытый дар предвиденья и нежелание ставить девушку по удар. Колдун не приворожил строптивого, а всего лишь снял внутреннюю блокировку. И Стен не смог устоять. А теперь Беловодье высосало из него жизнь. Почти.
 
Роман разжал пальцы.
– Казик! – сдавленно выкрикнула Лена и рванулась к двери.
Колдун заступил ей дорогу. Она попыталась его оттолкнуть, не смогла. Ударила кулаком в грудь. Роман схватил ее за руки. Он не слышал в тот миг ее мысли – не хотел.
– Пусти! – Лена яростно вырывалась.
– Пока Алексей там, в кабинете, вам ничто не грозит. Ни ребенку, ни тебе.
– Врешь!
– Клянусь водой!
– Вы все, все врете! И Гамаюнов твой! И ты! Сволочь! Пусти!
Колдун разжал пальцы, Лена рванулась наверх, в спальню, к ребенку. Сейчас кинется собирать вещи. А может, так и лучше? Что если колдовская защита не выдержит? Тогда Стен вмиг их прикончит – и жену, и ребенка. Впрочем, если вырвется, то никакие километры, их разделяющие, не спасут – все равно достанет.
– Роман! Тут тебе звонят. – Тина приоткрыла дверь в гостиную.
– Кто?
– Слаевич. Сказал, что у него звездный час намечается. Вот-вот грянет. Он Чудодею позвонил, а тот ушел куда-то. Слаевич тебя зовет. Срочно!
– Скажи, буду! – пообещал Роман и кинулся со всех ног из дома.
Земляной колдун Слаевич был единственным, о ком точно было известно, что он «обручен».
Из всех темногорских колдунов один Слаевич числился не самовластным колдуном, но лишь спонтанным. Бывали дни – и немало – когда никакого колдовского дара у него не обнаруживалось. И жил он в такие дни, как все. Пил, как другие, курил и на окружающих не смотрел ослепшим внутренним оком. В такие дни простой человек, без дара, мог легко его обмануть.
Но случались дни, когда он почитал себя самым могущественным колдуном в Темногорске. Тогда Слаевич излечивал не только насморк, лишай, волчью пасть, эпилепсию и сколиоз; но и слепые от рождения у него прозревали, глухие начинали слышать, потерявшие память вспоминали все до последней мелочи. В такие дни излечивалась лейкемия, раковые опухоли третьей и даже четвертой стадии распадались и исчезали без следа вместе с метастазами.
Но таких «звездных» дней в году набиралось у Слаевича от силы семь. И еще случались десятка три, когда чудесная сила шла «с мутью», то были дни для излечения экземы и заикания. Но ради этих пяти или семи сумасшедших дней и жил Слаевич. Простые дни, временной мусор, шлак жизни, его не интересовали, которого всегда в избытке.
Прежде Слаевич учительствовал. То есть жил вроде как с целью, но мерзко. Работа раздражала, зарплата нищенская позволяла лишь не умереть с голоду. Халтурить было стыдно, а хорошо работать – невмоготу. Пил Слаевич много, в долг занимал, у кого попало, – то есть, кто даст. Раз по пьяни свалился в канаву и чуть не утонул. Хорошо, Роман Вернон проходил мимо и его из той канавы вытащил.
А на другой день случился у Слаевича впервые звездный час.
Весенний день, когда снизошло на него откровение, Слаевич запомнил поминутно. Вернее, не с самого утра – не яичницу подгорелую и кусок засохшего хлеба, да спитой чай, и не ругань с соседкой… Нет, это сберегать в памяти не стоило. Запомнил Слаевич все с того мига, как уселся он на подоконник, к раме спиной привалился и мир Божий стал обозревать. Солнце светило ярко и жарко по-летнему, а деревья вокруг стояли голые, и стыдно было почему-то на их наготу пялиться. Сад под окнами был перекопан – соседка готовилась пересаживать кусты и яблони. Черная жирная земля лежала, как нарезанный ломтями хлеб, и парила. И вот глядел учитель на приготовленную для дерева яму, и вдруг что-то ударило Слаевича под ребра. Соскочил он с подоконника, кинулся к буфету, схватил две восковые свечи, сунул в карман и побежал во двор. Отчаянно щелкая умирающей зажигалкой, зажег свечи и в землю воткнул. Что он в те минуты, пока свечи горели, шептал, о чем молил, не запомнилось. Что-то губы произносили – на то они и даны человеку, чтобы вечно друг о дружку шлепать да воздух выдыхать. И шепча только что придуманные заклинания, Слаевич стал втирать себе в бок влажную черную землю. Будто когтями у него заскребло внутри, будто там кто-то живой был и ворочался. В тот миг видел он себя насквозь – сосуды, залепленные холестериновыми бляшками, дряблые мышцы, и главное – печень, уже совершенно ни на что не годную. Слаевич хватал пригоршнями сырую землю и втирал ее в кожу. Уже много времени спустя Слаевич понял, что в те минуты он себя от цирроза печени вылечил.