"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)
Зацепил.
Я чистил яйцо с холодным философическим видом, усеивая межгиревое пространство мелкими несимметричными скорлупками. Когда яйцо явило миру свой чуть синюшный бок, я протер его о футболку еще раз.
– Ты что, его есть будешь? – спросила Лара.
Я понял, что нахожусь на пути к успеху.
– А что ж добру пропадать? – сказал я, засунул яйцо в рот и принялся сосредоточенно жевать.
Яйцо было сухое и сразу же встало поперек горла. Но я старался не подавать виду, перемалывал богатую белком и полезными жирами пищу, намеревался ее проглотить.
– Яйцо хорошо с майонезом, – задумчиво сказала Лара. – Или с грибной икрой...
Я был согласен, что майонез бы не помешал, про грибную икру уж и говорить нечего, но дух оригинальничанья и противоречия заставил меня сказать:
– Ничего, так тоже нормально...
Я хотел добавить еще, что вообще-то предпочитаю яйца всмятку, яйца всмятку – еда королей, но сказать этого не смог.
Подавился.
Яйцо пошло, как говорится, не в то горло. Я захрипел и стал подавать знаки.
– Что случилось? – спросила Лара.
Но я только указывал пальцем себе за шиворот.
– Подавился, что ли?
Я мужественно кивнул и свалился на скамейку. Возникла Мамайкина. Рядом. С кислой рожицей возникла.
– Прикинь, Кокосик, – просусюкала она, – этот дурак Автол перебирает свои жестяные кубки и так грустно на них смотрит. Что это ты не отвечаешь?
– Подавился, – объяснила Лара.
– Чем подавился?
– Яйцом.
– Каким еще яйцом он подавился? Откуда тут яйца?
– Нашел яйцо, стал его есть и подавился. Такое случается, яйца – очень опасная пища. Теперь он задыхается.
Я на самом деле задыхался. Ноги даже подкосились, и я бухнулся на колени сразу перед двумя девчонками, как последний трубадуришко. Засипел. Услышал, как где-то недалеко Шнобель сказал:
– Посмотрите, какой ловелас! Одной ему уже мало! Так держать, Кокосов!
Левый глаз у меня задергался, а за ним задергалась и вся левая часть лица.
– Судороги, – сказала Лара. – Плохо. А ну, дай мне руки.
Я протянул ей руки. Крепко. Пальцы у нее были тонкие, но неожиданно сильные. И снова. Ощущение тепла и какой-то энергии, что ли. У Лары были правильные руки, за них было приятно держаться.
Лара потянула меня на себя, но встать не получилось, коленки не позволили.
– Помогите, – прошептала Мамайкина. – Помогите же...
– Подтолкни его, – велела Лара.
– Чего? – не поняла Мамайкина.
– Подтолкни, говорю!
Мамайкина забежала за меня и принялась толкать в спину. Лара тянула. Я с трудом поднялся на ноги. Лара быстро забежала ко мне с тыла, обхватила руками поперек, сжала и дернула вверх. Позвоночник у меня хрустнул, яйцо булькнуло и проскочило в желудок.
– Спасибо, – выдавил я. – Вам обеим.
И поковылял в сторону раздевалки.
Мамайкина фыркнула, догнала меня, вытерла руки о мою футболку и гордым шагом проследовала к Лазеровой. Пусть включит это в свою книгу.
До раздевалки я доковылял с трудом и покачиваясь. Бухнулся на скамейку, вытянул ноги. В горле стоял мерзкий яичный вкус, в желудке сидел камень, начинало тошнить и пучить. Я пытался отдышаться.
Тупо.
Как тупо подавиться яйцом. Хотел показаться во всем блеске, а подавился яйцом. А она меня спасла. Теперь она будет думать, что я ей обязан жизнью. И решит, что я должен ей поклоняться. Точно, решит, что я должен ее боготворить. Может, даже портфель придется носить, рюкзак то есть. Ужасно. Стремно. Чего я пошел на эту физкультуру? Надо было задвинуть, просидеть в столовке...
А главное, и сам я буду думать, что она меня спасла. Все равно буду думать, ничего с собой не сделаю.
Я вскочил и принялся ходить туда-сюда по раздевалке. Мне даже стало казаться, что она это как-то специально устроила. Заманила меня к этому чертовому яйцу...
Бред. Стал впадать в бред.
Спокойствие. Тишина.
Минут через десять со стороны спортзала послышался вялый свист.
Еще через минуту коридор наполнился дружным топотом, и в раздевалку влетела потная толпа лицеистов.
Гобзиков одним из первых.
Я поморщился. Про Гобзикова я совсем и забыл. Вообще, в мои планы входило отпроситься с физкультуры минут на десять пораньше, быстренько одеться, перевесить куртку Гобзикова на место и живо свалить. Но с этим дурацким яйцом я совсем забыл про Гобзикова, про шкафчик Карапущенко, даже про давешнее приключение возле «Хаммера» Автола и то забыл.
Гобзиков увидел свою одежду на подоконнике, увидел в шкафчике мою куртку, все понял.
Я встал. Я хотел разобраться мирным путем, потихонечку, но потихонечку не получилось – в раздевалку проник Чепрятков.
– Так-так, – сказал охочий до шоу Чепрятков. – Я смотрю, ты, Кокос, на Гобзикова круто наехал...
– Да не наехал я... – Я попытался замять дело. – Просто...
– Гобзиков, он на тебя наезжает, а ты стоишь и смотришь! Вломи ему!
И Чепрятков подтолкнул Гобзикова ко мне.
– Слушай, Гобзиков... – начал объяснять я.
Но Гобзиков не захотел ничего слушать, он быстро шагнул ко мне и ударил в живот. Тупо так, неумело совсем.
Правильно и сделал, по-другому было просто нельзя.
Я успел сместиться назад, и удар пришелся по касательной. Гобзиков снова кинулся на меня, размахивал рычагами, пузырился.
Мне ничего не оставалось, как ответить.
Глава 5 Объективное вменение
Шнобель вертелся перед стеклянной дверью. Пытался отразить собственную спину.
– Слушай, Кокос, – сказал он, – посмотри, а? Мне кажется, что там что-то не так. На спине у меня. Посмотри, а?
– Все у тебя в порядке, – ответил я.
– Мне кажется, что-то не так... Что-то мешает...
– Знаешь, Нос, мне сейчас совсем не до твоей чертовой спины...
– А, понимаю, муки совести... Зря ты с ним, иван, подрался вообще-то, – сказал Шнобель. – Совершенно зря. Неполиткорректно. Теперь твоя жизнь кончена. А все могло бы быть по-другому. Ты бы вырос большим и сильным, женился бы на девушке с мощным костяком, у вас бы родилось пятьсот миллионов детей...
– А, – махнул рукой я. – Чего уж...
– А с другой стороны, правильно. Я на этого Гобзикова уже смотреть не могу, ходит туда-сюда со своей гнилой мордой. Я от него в шоке! И вообще, почему я должен учиться с каким-то уродцем...
– Это уж точно, – вздохнул я.
– Слушай, Кокос, – шепнул Шнобель. – Ты, я видел, с ней на уроке все-таки побеседовал?
Я пожал плечами.
– Повторюсь – тебе надо активнее в ее сторону работать... Я гляжу, ты на физкультуре времени не терял, да? Обжимались даже...
– Не капай, а? – попросил я. – И без тебя тошнилово...
– Ну, смотри, смотри... Папаша уже приехал?
Я кивнул.
– Как настрой у родителя?
Я поморщился.
– Все очень просто, – сказал Шнобель. – Про Гобзикова скажешь, что он сам на тебя кинулся, ты просто превысил немного пределы допустимой обороны.
– Ну да, превысил, – усмехнулся я.
– Насчет позавчерашнего же советую все отрицать, – продолжал советовать Шнобель. – На всякий случай. Не знал, не видел и вообще не при делах. В преферанс играл. Мы вместе играли.
– Я не играю в преферанс.
– Да какая разница... – Шнобель похлопал меня по плечу. – Ладно, держись, давай...
И Шнобель побежал к Лазеровой, которая чертила что-то в тетрадке и всем своим видом показывала, что ей смертельно скучно жить. Я посидел еще какое-то время на подоконнике. Мимо проходили ученики. Некоторые поглядывали на меня с интересом, другие без интереса, мне было все равно.
Подрулила Мамайкина.
– И за что ты Гобзикова отлупил? – спросила она.
– Он назвал тебя дурой, – соврал я. – И коровой. Сказал, что у тебя зад, как Братская ГЭС. Что ты не то что книгу, ты свое имя написать не можешь...
– Давно было пора этого гада отделать, – сказала Мамайкина. – Я ему еще сама добавлю.