Театр тающих теней. Словами гения

— Думаете, не врет? — осторожно, чтобы не спугнуть возникшую симпатию к Герою «заговора капитанов», спрашиваю у полицейского.
— Ничего я не думаю. Пока допрашивал… пока беседовали с Сантушем, распорядился, сотрудники проверили по камерам записи за указанное полковником время. Все время полковник Сантуш был в поле зрения камер наблюдения, установленных около церкви. Стоял один. Ждал. Звонил по телефону. И ушел в сторону парковки, где вы и видели его отъезжающим. В сторону «Голоса океана» он не двигался, пробить голову профессору, следовательно, не мог.
Не успевает полицейский комиссар вынести свой вердикт, как Витор, оставив сына около лифта, возвращается.
— Скажите, комиссар, профессор Кампуш придет в сознание? Мне очень нужно понять, что он узнал об Эве?
И смотрит внимательно.
Так не смотрят, когда собирают информацию по делу сорокалетней давности. Так смотрят, когда должны узнать, не могут не узнать что-то главное, что-то самое важное в жизни. Что-то, что изменило эту жизнь.
Собираюсь, наконец, уйти искать Мануэлу и вместе с ней свой бесценный брелок с волчонком, но останавливаюсь и возвращаюсь к Комиссариу.
— Говорите, на Церкви Igreja de Nossa Senhora da Graca на Сагреше установлены камеры наблюдения, которые запечатлели Героя Революции, э-э, то есть полковника Сантуша? Тогда камеры должны были запечатлеть не только его.
  
Двадцать четвертое апреля (продолжение)
 
Витор
Лиссабон. 24 апреля 1974 года
21:25
Что должен чувствовать человек, который знает, что едет навстречу Истории. Но не знает пока, навстречу славе или навстречу позору и смерти?
Что должен чувствовать человек, который родился и всю свою жизнь прожил в одной стране при одном режиме и едет сегодня этот режим свергать?
Едет навстречу Истории и думает про барахлящий аккумулятор, который в любую минуту может подвести!
У человека, который едет делать революцию и точно знает, что завтра будет или на вершине власти, или в тюрьме, должны быть другие мысли. А его сейчас волнует, заведется ли старый «Рено» после того, как он заглушит мотор около дома Эвы.
Они выступят ночью. А что будет завтра, не знает никто. Отправят ли их всех к утру в тюрьму Кашиас или они отправят туда своих врагов?
На первой встрече в сентябре на ферме близ Эворы политических требований еще не звучало. Призывали друг друга требовать отставки министра обороны и идти против Закона о милисиануш. Но не случайно один из собравшихся капитанов обронил, что тайная полиция уже в курсе их сходки. Через несколько дней премьер Каэтану разделил военное министерство на две части.
Дальше по нарастающей. И численно, и по задачам движения. К концу декабря не без колебаний, но пришли к общему убеждению необходимости полной ликвидации существующего режима. Витор вместе с соратниками занимался подготовкой восстания.
К февралю в «заговоре капитанов» участвовал каждый десятый португальский офицер. Опомнившись, власти стали увольнять неблагонадежных. Его армейский руководитель, начальник Генерального штаба Кошта Гомеш и генерал ди Спинола, которые и познакомили его на новогоднем приеме с Эвой, были отправлены в отставку в марте. К этому времени оба были полностью на их стороне. Но Гомеш занимает выжидательную позицию, надеется официально присоединиться к ним, когда все будет решено.
В начале апреля была названа дата выступления — 25 апреля. Но накануне получили сведения, что тайной полиции стало известно об их планах. Значит, выступать придется раньше. Уже сегодня. Сейчас.
Ночью, после условного знака в эфире, колонны бронетехники двинутся на столицу с пяти военных баз из Томара, Вендаш-Новаша, Сантарена, Фигейра-ди-Фош, Визеу, Марфы и Алфейты. Они окружат правительственные здания в районе Террейру-ду-Пасу, главные казармы Национальной республиканской гвардии на площади Карму.
O Povo unido jamais sera vencido! — «Объединенный народ непобедим», перевод песни El pueblo unido jamas sera vencido, посвященной сопротивлению чилийской диктатуре, — должна будет сказать Эва в эфире национальной телестанции. И зачитать «Коммюнике № 1 Движения капитанов», которое лежит сейчас во внутреннем кармане его кителя.
 
«Вооруженные силы Португалии призывают всех жителей города Лиссабона оставаться в своих домах и не выходить из них, сохраняя максимальное спокойствие.
Мы искренне надеемся, что значительность переживаемого нами момента не будет омрачена никаким несчастным случаем ни с кем, и поэтому обращаемся к здравому смыслу командиров полицейских и военизированных частей с призывом не допустить каких-либо столкновений с вооруженными силами…»
Эва не струсит. Эва прочтет. Он в нее верит.
Что должен чувствовать человек, который понимает, что ровно сейчас, пока он едет по пустым ночным улицам, решается не только его судьба. А как минимум судьба еще двух женщин. И судьба целой страны.
Что должен чувствовать человек, который понимает, что впервые полюбил в самый неподходящий момент. Ровно когда любить невозможно. Немыслимо. Нельзя.
Что должен чувствовать человек, который едет к величайшему в жизни свершению, но прикажи кто-то свыше ему сейчас сделать выбор — революция или ребенок? Революция или Эва? Эва или ребенок? — он не будет знать, что ответить…
Еще страшнее признаться себе, что при таком чудовищном выборе он останется с революцией.
Обо всем этом должен думать человек, который по пустым темным улицам едет навстречу Истории.
Но он думает только, заведется ли аккумулятор, после того как он заглушит его около дома Эвы. И что делать, если не заведется?
  
В поисках волчонка Вучко
 
Сценаристка
Португалия. Алгарве
— И кого же вы хотите найти на записях камер? — иронично интересуется сеньор Комиссариу, мол, и что это русской сценаристке спокойно не сидится, не пишется.
— Сгорбленная фигура. Судя по походке, мужчина, и вряд ли молодой. В темно-синей, темно-серой, или черной ветровке.
— Это еще кто? — вскидывает одну бровь вверх Комиссариу.
— Не знаю… не уверена… Когда Профессора Кампуша в «Голосе океана» нашла, выскочила посмотреть, не уходит ли кто от этого места к выходу с мыса. Людей было мало. К выходу двигалась только одна фигура.
— А что ж вы раньше молчали?! Сокрытие улик… Ну и дальше, раз детективы пишете, то сами знаете. Вряд ли законы разных стран сильно отличаются.
— Никакое не сокрытие. Издали разглядеть было сложно, да и быстро темнело. Но если на камерах будет похожая фигура, тогда и рассмотреть можно будет.
Комиссариу машет рукой, идите, мол, идите!
— Если что будет, сообщу… точнее, приглашу для опознания.
Наконец, можно найти Мануэлу и вместе с ней заняться поисками моего брелока с волчонком.
Консьержка выслушивает, охает, лопочет, что всегда говорила, что эти чудеса технологии до добра не доведут — обычный пылесос открыл, достал, что в него случайно попало, а с этим поди разберись!
Уходит звонить мастеру по пылесосам, вызывать того в «Барракуду». Собираюсь подняться пока к себе, но кто-то окликает. По-русски. Кто еще здесь может окликать по-русски, кроме бывшего гэбэшника, бывшего руководителя демократического движения, ныне oligarkh-а.
— Не волнуйтесь вы так, Татьяна!
— Я и не волнуюсь. Так это вы тот русский oligarkh, — произношу нарочито с акцентом, с которым это русское слово произносит Мануэла, — который владеет пентхаусом? Мелковато для олигарха.
— Ничем я не владею, — с невозмутимым видом отвечает Гэбэшник. — Пользуюсь гостеприимством и гостеприимно распахиваю двери в случае необходимости.
— Раньше у вашей службы были конспиративные квартиры, а теперь конспиративные пентхаусы?