Первый/последний (СИ)
Она завороженно рассматривает обстановку и, уже без стеснения, крепко держится за мой рукав.
В просторных кабинетах валяются сломанные столы, опрокинутые шкафы и побуревшая от времени техническая документация, пахнет плесенью и истлевшей бумагой. Длинный коридор, извиваясь, скрывает за поворотом маньяков с бензопилами наперевес, и по спине проходится озноб — все-таки я не мастер кунг-фу, какой бы залихватской ни была та метафора.
Эрика останавливается, заправляет за уши каре, глубоко вдыхает и вдруг... кричит во весь голос. От звенящего крика врассыпную бросаются сквозняки, птицы взмывают из невидимых гнезд и, хлопая крыльями, кружатся под бетонными сводами.
Дергаюсь от испуга, с открытым ртом смотрю на сумасшедшую прекрасную девчонку, и сердце колотится в горле.
Она отрывается, отпускает себя на волю, бунтует, задает обстоятельствам жару.
Кричи, детка. Кричи и за меня...
Пронзительно высокая нота сменяется безудержным хохотом. Глаза Эрики сияют, как у счастливого ребенка, и мне по-настоящему трудно в них смотреть.
***
На пожарной лестнице, где много лет назад обрушился марш, Эрика подходит к самому краю плиты и заглядывает в пропасть с бетонными обломками и кусками ржавой арматуры на дне.
— Я ужасно, до одури, боюсь высоты. Нет, не держи! — она уворачивается от моей руки. — Я хочу избавиться от страха. Вся моя жизнь — вот такая заброшка. Построенная не мной, бесполезная, не населенная людьми....
Эрика делает еще один шажок, покачнувшись, едва не падает, и я рефлекторно ловлю ее за капюшон, обхватываю за талию и прижимаю к себе. Сердце замирает и взрывается, в глазах темнеет. Я не могу ее потерять. Без нее я не потяну даже жалкое существование вечно постороннего придурка.
Оттаскиваю ее на безопасное расстояние, ощущаю податливое тепло и обжигающий сенсоры аромат духов, и в ужасе отскакиваю едва ли не на метр.
Эрика часто моргает, неловко приглаживает растрепавшиеся волосы, а я едва держусь на ногах от оглушительного чувства утраты. Только что она была рядом, а теперь от меня словно с кровью оторвали огромную и важную часть...
Мотнув головой, стряхиваю наваждение и, как последняя зануда, хриплю:
— Детка, отвага на заброшках сродни слабоумию. От какого-нибудь поехавшего чувака в хоккейной маске только страх и поможет спастись.
***
Положив на подоконник рюкзаки, мы садимся на них и молча разглядываем потолок с облупившейся краской и потеками ржавчины. С трудом прихожу в норму и клянусь сам себе, что больше не распущу свои чертовы грабли.
Эрика не смущена, или не подает виду — счищает соринки с полы пальто и, широко раскрыв глаза, любуется разрухой, царящей вокруг.
— Я не хочу уходить. Я вдруг поняла, что даже вот в таком запустении может быть уютно, когда ты не один... Блин, это вдохновляет!.. А еще я толком ничего не знаю о тебе. Может, расскажешь еще хоть что-нибудь?
Мне нечего ей поведать, и я технично сползаю с темы.
— Кнопка любила игру «самый дурацкий вопрос»: подозреваю, она сама ее и придумала. Главное условие — говорить только правду и ничего, кроме правды, как будто у тебя рука на Библии. Если не можешь ответить — щелкаешь пальцами. Давай, ты первая.
Эрика задумывается, над ее темными бровями появляются до чертиков милые ямочки — от их вида я растекаюсь соплей и готов прослезиться, совсем как Князь.
— Что ты делал после первого секса? — выпаливает она, и я громко матерюсь. Интересно, какие бесы живут в ее хорошенькой голове, если даже я — прожженный циник — иногда выпадаю в осадок от хода ее мыслей. Но врать запрещено правилами, и я колюсь:
— Плакал.
— Дурак, — обижается Эрика, и я смиренно киваю:
— Справедливо. А что делала ты?
Перед моим носом раздается звонкий щелчок, Эрика прячет руку в карман и усмехается:
— Так я тебе и сказала.
— Да ладно. Ты ни с кем не встречалась? — мое смутное подозрение крепнет, но я все равно до глубин души поражен. Эрика красивая, умная, веселая, по-хорошему отбитая, тот, кто будет с ней, сорвет джекпот. Куда же смотрели московские альфачи, которые там ее окружали?
— У меня был парень, — выпаливает она, и к бледным щекам приливает кровь. — Сын маминой подруги, реально. Мы с трех лет были вместе, но... поняли, что не сошлись характерами. Вот так.
Я опять обнаруживаю в себе скотское, трусливое облегчение — даже если не сдержусь и замучу с Эрикой, я не наслежу в ее жизни: не стану первым парнем и первой любовью. Я вылавливаю недостойный порыв и давлю его, как блоху.
— Почему у тебя нет девушки? — она снова застигает меня врасплох, и я быстро щелкаю пальцами.
Эрика долго молчит, что-то выискивает во мне синим рентгеновским зрением, но упрямо улыбается, хотя губа заметно дрожит.
— Как ты будешь ко мне относиться потом? После того, как наш уговор закончится?
— Если захочешь, будем и дальше сидеть за одной партой. Я прикрою тебя, если кто-то вздумает распускать сплетни. Просто, понимаешь... вне универа я другой человек. Я... не очень хороший человек.
— Перестань. Никто не идеален! — перебивает Эрика. — А ты... разный. То душка и светлое теплое солнышко, то... отстраняешься и напоминаешь гребаного призрака. И тогда я задаюсь мучительным вопросом: кто ты? Думаю, ты и сам не найдешь на него ответ.
— Ты права, — я сжимаю и сжимаю кулаки, но спасительная броня не выстраивается, и я чувствую себя абсолютно голым. — Я не знаю, кто я. Но таким, как сейчас, я еще не был.
— И я... Еще никогда не была такой, как сейчас.
Я хочу, до нехватки воздуха хочу все про нее узнать, но намеренно не задаю вопросов.
Где-то на нижних этажах ветер гремит разломанными рамами и шелестит ворохами бумаг, эхо голодной собакой все еще треплет отголоски наших разговоров.
— По домам? — я встаю, Эрика вырастает рядом и протягивает мне прозрачную руку.
— По домам.
Холодная синева растаяла, теперь в ее омутах плещется апрельское акварельное небо. Я обхватываю хрупкие пальцы Эрики и... не могу отпустить.
— Влад, угадай, чем я занималась всю ночь? — лепечет она.
— Не могу. Чем же ты занималась?
— Я ревела. Потому что раньше не знала, что существуют такие люди, как ты. Никто за всю жизнь не сделал для меня столько, сколько ты в эти дни. Рано или поздно я все тебе верну. И отблагодарю. И никогда тебя не забуду...
У меня предательски жжет глаза. До ожога горит душа, очищающий огонь испепеляет сердце.
Руки сами смыкаются на ее тонкой талии, губы тянутся к ее губам. Она чуть слышно ахает, но, в миге от падения в бездонную пропасть, я обретаю контроль над собой, прижимаюсь лбом к ее лбу, закрываю глаза и дрожу.
***
Глава 27. Эрика
Весь вчерашний вечер я вертелась перед зеркалом и не могла поверить, что чудесное преображение случилось со мной. Я нравилась себе в дорогих шмотках, с новой прической, с горящим взглядом и... с открытой шеей. Шрам больше не пугал, а чуть саднящее, яркое и пошлое тату вызывало улыбку и ассоциации с отмороженными, озорными глазами Влада.
А ночью я ревела в подушку — от признательности ко всем, кто дарил мне добро, от облегчения и любви к жизни, и твердо решила, что больше не потеряю ни дня.
Понятия не имею, как проходят будни обычных, полноценных девчонок, может, нормальные парни всегда так себя и ведут, но, по итогам нашего похода в ТРЦ и салон, я смогла припомнить только... историю Золушки. Я чувствовала себя ею и в магазине, и в кресле стилиста, и в такси, на манер кареты уносящем меня домой. Иллюзия продолжилась и сегодня — под огромным черным зонтом Влада, в универе, под офигевшими взглядами ребят и растерянного Макара, и в пыльном заброшенном цехе, где я выпустила на волю свой крик...
Я жила в волшебной сказке до момента, когда Влад обнял меня, прижал к себе и почти коснулся губами, но не рискнул перейти черту.
По сердцу прошла болезненная трещина, но разум включил аварийный режим, и я вполне достоверно отыграла равнодушие: «Спасибо еще раз. За все. Темнеет, пора на остановку...»