Зябрики в собственном соку, или Бесконечная история
Что это значит? Что при полностью задвинутом третьем ящике — между его задней стенкой и задней стенкой стола остается пространство шириной в ладонь.
Тайник.
Я полностью убрал второй ящик, посмотрел на фанерку, разделяющую второй и третий, подумал. Подцепил ее — фанерка скользнула в пазах и выдвинулась.
Под ней действительно был тайник.
[1] Герой ошибается. Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) была переименована в КПСС в 1952 году, то есть за несколько лет до описываемых событий.
[2] При всей неожиданности данных названий — перечислены реальные заголовки романов пятидесятых годов. Про шпионов, да.
[3] ЦУ и ЕБЦУ — ценные указание и еще более ценные указания.
[4] Песня «Тутанхамон» группы «Наутилус Помпилиус»
[5][5] Герой вспоминает стихотворение Сергея Михалкова «Рассказ о неизвестном герое»
[6] А здесь ему вспомнился кот Бегемот из «Мастера и Маргариты», спасавший во время пожара в доме Грибоедова разные нужные вещи: «Я побежал в кладовку, спас семгу. Я побежал в кухню, спас халат».
[7] Шариковые ручки изобрели в 1938 году в Аргентине. Но до СССР к концу пятидесятых они еще не добрались.
[8] Карандашами
Глава 35
Тайник был пуст. Совершенно. Я поболтал в нем рукой, как будто от этого в тайнике могло завестись что-то полезное.
Не завелось.
Ну, с другой стороны — а что такое полезное я там мог обнаружить? Пачки денег? Пистолет? Именной кортик? Секретную переписку Троцкого с Каутским? Вот чем все это — кроме денег, конечно — могло мне помочь? Моя задача сейчас — вписаться, встроиться, влезть, хоть с мылом хоть без него, в здешнее советское общество. А вовсе не искать приключения на свою пятую точку. А всякие загадочные находки — это именно что приключения. Даже те самые вышеупомянутые пачки денег. Бесхозные деньги, знаете ли, крайней редко встречаются. У них обычно есть хозяева, которые за своими деньгами могут и прийти…
Так что — и хорошо, что ничего не нашлось.
И все равно — тоскливо.
Какое-то у меня последнее время ощущение, что я — второстепенный персонаж приключенческого романа. Вернее даже не второстепенный, а эпизодический. Вроде и не массовка, восьмой орк в седьмом ряду, но что-то вроде «тот самый чувак, который обнаружил пустой тайник после того, как отважный главный герой достал из него полную коллекцию золота Шлимана[1], спрятанную коварным оберштандартенфюрером[2] вон Мольтке». Или «Тот тип, с которым недолго болтал ни о чем главный герой во время поездки в поезде». Вот примерно вот такое ощущение. Вроде бы — я попал в другой мир, должен стать как бы героем, прогрессором и нагибатором, грести под себя деньги, звания, славу, почести и красивых девушек в количествах. А вместо этого — прикидываюсь джунглевым узбеком, который впервые вышел из лесу, сплю в кладовке, роюсь на помойках… ну, в заброшках, невелика разница…
А прогрессором я не стану, мягко говоря, никогда. Во-первых — у меня нет никаких особых знаний о том, что здесь произойдет в будущем, ни в самом ближайшем ни в более отдаленном. Это в СССР 1958 года я мог примерно прикинуть, что через 6 лет турнут Хрущева, следующие 18 лет продлится золотое времечко папы Брежнева, а потом придет Горбачев и устроит перестройку с последующей перестрелкой. А в ОРСе 1093 года я не знаю, что случится, когда и с кем. Другие имена, другое летоисчисление, даже ориентация на глобусе — и та другая. Не очень-то попророчествуешь.
Стать техническим прогрессором? Плюнуть на Институт, в который я подал документы, и перебраться в Афосинский электротехнический, развивать компьютеры или как они там сейчас называются — ЭВМ? Я, возможно, даже смогу что-то сделать, потому что, хотя знания у меня, как шкура у леопарда — пятнами, но я хотя бы знаю общие тенденции развития. И? Вот предположим — стал я известным конструктором, изобрел компьютер «Алдан»[3], почет, слава, премии, девочки в ассортименте… А потом один пронырливый журналист решить написать статью о начале пути Ершана Ершанова, для чего отправиться в мое «родное» село в Талгане. А там — Ершан Ершанов. Настоящий. Чем для меня слава закончится? То-то же.
Так что мне сейчас нужно от любой славы — бежать и прятаться. Тихо поступить, тихо отучиться, тихо уехать по распределению в село Нижние Пыжики и там жить тихой, мирной жизнью.
Главное — чтобы не слишком задерживаться в памяти других людей.
* * *— Ершанчик, мы тебя никогда не забудем!
Меня целуют. Прияяятно… Пусть всего лишь в щечку, но все равно — прияяятно. Особенно учитывая, что это делают сразу три девчонки. Такой оргии у меня с момента попадания в ОРС не было.
Девчонки, с которыми я мимолетно подружился в общежитии, где обитал в кладовке, очень расстроились, узнав, что ветры судьбы срывают меня с места и переносят аж на соседнюю улицу, в другое общежитие, в котором я теперь и буду жить с полным правом, как будущий абитуриент. У которого завтра, между прочим, первый экзамен, девчонки!
Я не могу с вами… этта… задерживаться!
Не могу! Но пришлось.
Девчонки в шесть рук бросились меня на кровать и… разбежались по другим комнатам, оставив Лалину стеречь меня, чтобы не убежал. А потом притащили мне… да чего только не притащили!
У здешних выпускников, оказывается, была традиция: дарить первокурсникам после выпуска и выезда из общежития разные ненужные, но полезные в студенческой жизни вещи. Например, готовальню, пять лет служившую верой и правдой, или набор разномастных тарелок, или чугунную сковороду…
— Сковорода-то мне зачем?! Вам же нужнее!
— Бери! У нас их три, а у тебя — ни одной!
Частым гребнем прочесав комнаты знакомых, полузнакомых и совсем незнакомых, Кара и Мара собрали мне основательный набор нужных вещей. Выгоревший до белизны солдатский сидор, с расплывшейся чернильной надписью, возможно, прошедший от здешней Москвы до здешнего Берлина. Алюминиевая кружка. Круглый половичок, связанный из лоскутков. Связка вилок-ложек, среди которых не было ни одной одинаковой. Несколько спичечных коробков. Ластик, очень похожий на тот, что был мною изничтожен для создания поддельной печати на паспорт. Столовый нож с желтой костяной ручкой. Наволочка в розовый цветочек. Кусок хозяйственного мыла. Гайка на семнадцать…
Короче говоря, то, что может пригодиться, но не жалко отдать. И все это счастье барахольщика было отдано мне с такой радостью в глазах — что я не смог отказаться. Даже в душе что-то сжалось. Как-то не привык я в наше циничное время к такой неожиданной бескорыстности… Нет, я не заплакал! И это не слеза была вовсе!
Сложив подарки в вещмешок, и взяв в руки сковороду, которая никуда не помещалась, я еще раз обнялся с девчонками, еще раз расцеловался — а Мара еще и умудрилась быстренько чмокнуть меня в губы, пусть мельком и в самый уголок, но в губы же! — и провожаемый грустными взглядами и требованиями непременно приходить в гости, я поскакал в свое будущее родное общежитие.
* * *Комната номер 113.
Справа — шесть кроватей в ряд вдоль стены, между ними — тумбочки, немного похожие на старые больничные, которые делались не из ДСП, а из дерева и фанеры. Тумбочки крашены в светло-кремовый цвет того неповторимого оттенка, который получается, если смешать белую краску с коричневой половой. Если у тебя белой на все тумбочки не хватает, а коричневые — слишком мрачно. Примерно по такому принципу американские подводники, у которых были белая и красная краска, но ни то ни другой не хватало для покраски лодки, выкрасили ее в розовый цвет.
Справа — два стола, на которых в данный момент нет ничего, а потом, видимо, предполагается, что будут писаться курсовики и чертиться чертежи.
Еще слева за дверью стоял узкий шкаф золотисто-желтого оттенка.
Ах да: еще обитатели комнаты.
Четыре человека. Я — пятый, а шестая койка светит пустой сеткой.
— Привет, — взмахнул рукой я, после чего прошел к своей кровати, на которую еще днем бросил скатанный в рулон матрас и стопку белья, вместе с шерстяным одеялом.