Царица Шаммурамат. Полёт голубки (СИ)

— Хочешь остаться в моём личном услужении, Аратта?
— Я сочла бы это за милость, бэллит…
«Бэллит», — повторила про себя Ану-син и усмехнулась. Она вспомнила, как и сама произносила это слово: «госпожа», когда обращалась к Авасе.
Уснувшая поздно, измученная долгим путешествием, Ану-син проспала дольше обычного. Поутру её разбудила Аратта, ворвавшаяся в её покои с криком: «Бэллит, бэллит!»
— Что случилось? — Ану-син выпрыгнула из постели; спросонья она не сразу вспомнила, где она находится и кто эта девушка с испуганным лицом.
— Наш бэл, господин Оннес… он хочет видеть тебя, — торопилась рассказать служанка, заикаясь от волнения, — он уже идёт сюда…
— Принеси чашу с розовой водой для умывания и помоги мне одеться! — прервала её Ану-син.
В лёгком серебрящемся платье из тончайшей ткани, которую ввозили из Мелуххи*, в покоях, затенённых пурпуровыми финикийскими занавесями, Ану-син казалась облитой светом утренней зари. Густые распущенные волосы, которые не успела собрать в причёску, она подхватила к затылку шёлковой лентой, и теперь была само воплощение изысканной и кокетливой небрежности. Такое сочетание утренней неги и дерзкой красоты производило на мужчин впечатление губительной неотразимости, и Оннес, войдя в покои Ану-син, замер на месте, словно зачарованный.
— Приветствую тебя в моём доме, который отныне также твой дом, — наконец, совладав со смущением, которое в нём неизменно вызывала красота и близость Ану-син, произнёс он. — Есть ли у тебя какие-либо желания? О чём бы ты хотела просить меня?
— Ни о чём, бэл, — ответила Ану-син, по традиции называя Оннеса господином. — Мне нужно лишь, чтобы ты позволил оставить при мне слугу, которого я привезла с собой из Аккада, его зовут Кумарби.
— Только-то? — удивился Оннес. И тут же сказал: — В твоём распоряжении всё, что есть в этом доме. Я приставлю к тебе столько слуг, сколько ты пожелаешь. К твоим услугам любые лошади, носилки, рабы — всего этого у меня в изобилии…
— Благодарю тебя, бэл, — Ану-син чуть склонила голову, пушистый завиток упал ей на щёку, ещё жаркую после подушки.
— Зови меня по-прежнему досточтимым Оннесом. Я стану твоим мужем и господином, но, оставаясь с тобой наедине, я хотел бы слышать, как твой сладкий голос произносит моё имя.
— Как тебе будет угодно, досточтимый Оннес, — отозвалась Ану-син. И, вспомнив о проворной девушке, прибавила: — И ещё пусть Аратта будет моей служанкой.
— Она уже принадлежит тебе.
После этих слов Оннес вдруг умолк; он долго молчал, упорно, преодолев своё смущение, глядя на Ану-син. И странное дело, удивительная радость разлилась по всему её телу. Ану-син сделалось так хорошо, что она невольно, несмотря на своё мнение об ассирийцах, сердцем потянулась к этому серьёзному, немного застенчивому, скупому на слова мужчине. Он не вызывал в ней отвращения или ненависти; под его суровой наружностью скрывались благородство и щедрость — уже за это Ану-син уважала своего жениха. Однако внешне она ничем не выдала этой неожиданной для неё самой слабости.
— Наша свадьба через неделю, — снова заговорил Оннес хрипловатым голосом, как будто у него вдруг пересохло в горле. — Покажи там высокое искусство аккадских надитум. Я хочу, чтобы мой царь, который почтит нас своим вниманием, был доволен.
— Жрицы Иштар талантливы во всём, — с лукавой улыбкой отозвалась Ану-син. — Какого рода искусство предпочитает владыка Нин?
— Пение и танцы. Я знаю, что ты в совершенстве владеешь тем и другим.
Какое-то время собеседники молчали, слушая журчание воды в маленьком фонтанчике, обсаженном белыми, жёлтыми и красными лилиями.
— А какой он, царь Ассирии? — неожиданно спросила Ану-син.
— Какой? — Оннес на минуту задумался. — Разный. Его решения трудно предвидеть, его поступки часто необъяснимы. Иногда он ведёт себя как мудрый правитель, исполненный добрых намерений и к своему народу и к жителям завоёванных стран. Чужие традиции уважает как свои, ассирийские; почитает искусство и покровительствует мастерам, ваятелям, живописцам, стихотворцам. А иногда подобен жестокому необузданному дикарю. Разрушает города до основания, грабит храмы, устраивает кровавую резню. Ассирийцы во главе с Нином ещё в Баб-или показали себя всему миру, на что они способны.
 
— О да! — вырвалось у Ану-син.
Оннес быстро взглянул на неё и продолжил:
— Он снисходителен к тем, кто открывает перед ним ворота своих городов, сопротивление же приводит его в бешенство, и тогда он расправляется со своим противником беспощадно и жестоко. Он упрям и не отступает от задуманного, пока не достигнет цели. Он держит слово, точно исполняя свои обещания. Он — настоящий воин, сражается бесстрашно, с яростью льва…
— Должно быть, в его гареме живут и восторгаются его подвигами лучшие красавицы Ассирии и всех покорённых им стран?
— Это правда. Сотни молодых женщин, которые считались первыми красавицами у себя на родине, преклоняются перед владыкой Нином. Для него же нет в жизни большего удовольствия, чем танцы и пение красивых женщин. Прежде его слух и взор услаждала его любимая наложница, которой ни по красоте, ни в талантах не было равных в царском гареме. И, между прочим, в Ниневию она, как и ты, попала из Аккада.
— Какая она была? — спросила Ану-син, любопытство которой разгорелось ещё сильнее при упоминании того, что титул любимицы ассирийского царя достался её соотечественнице.
— Почему была? — Оннес удивлённо поднял брови.
— Ты ведь сам сказал: прежде, — пояснила Ану-син.
— Шамхат — так зовут любимую наложницу царя — жива. Ей немногим больше тридцати, и она по-прежнему красива. Но после того, как она перенесла тяжёлую болезнь горла, придворные лекари запретили ей петь. А после того, как она одного за другим подарила владыке шестерых детей, тело её утратило былую лёгкость и привлекательность: она больше не танцует.
— А ты её видел?
— Видел… когда-то. Ещё до того, как она попала в гарем владыки. В то время я был таким же юным, как она. Мы с ней почти ровесники. Шамхат была очень красива…
— Красивее меня? — допытывалась Ану-син с женским пристрастием.
— Не знаю, — нерешительно ответил Оннес. — На мой взгляд, вы обе божественно прекрасны.
Он вдруг покрылся жарким румянцем и, уже не глядя на Ану-син, прибавил:
— Только из вас двоих, будь Шамхат одного с тобой возраста, я выбрал бы тебя.
Уходя, Оннес снова, украдкой, оглядел свою невесту, но в этот раз Ану-син как-то по-иному ощутила его взгляд.
Мелухха — древнее, вероятно, шумерское, название Индии.
  
Глава 8. Волшебство песни и танца
 
Воображение Ану-син было поражено тем, как в Ассирии, в кругу приближённых царя, проводились свадебные торжества. Прежде всего Оннес разослал приглашения царедворцам, важным чиновникам, военачальникам, родственникам и друзьям. Домашняя челядь, включая рабов из других поместий казначея, трудилась не покладая рук над украшением дома, где должно было состояться пиршество; повара колдовали над приготовлением изысканных и сытных блюд; стольники хлопотали в трапезной; чашники вместе с бочкарями извлекали из винных погребов запасы ягодного вина, ячменной и пшеничной сикеры. Ловкие руки лучших в Ниневии мастериц всю неделю шили, ткали и расшивали свадебные наряды для жениха и невесты.
В день свадьбы Ану-син облачилась в изысканное зелёное, затканое золотом платье с поясом, замысловато украшенным цветами; сапфирное ожерелье блистало на её высокой груди; воздушное пурпурное покрывало, прикреплённое к золотому обручу и скрывавшее лицо, тянулось следом за ней; сквозь полупрозрачную ткань сверкали золотые серёжки, походившие на огромные серпообразные полумесяцы. На Оннесе была белоснежная канди, обшитая пурпурной бахромой, а поверх неё — длинная мантия, часть которой обёртывала его левую руку. Широкие золотые браслеты украшали оба запястья. Волосы жениха спускались на плечи густыми фигурными локонами, поблёскивавшими, как и завитая в трубчатые локоны борода, ароматным маслом.