Неравная игра

— Это вы Нэнси Хокинс? — уточняю я.
— В зависимости от того, кто спрашивает, дорогуша. Ты, случаем, не из налоговой?
— Хм, нет.
— Вот и ладненько. Да, я и есть Нэнси Хокинс.
— О, замечательно. Простите, что не предупредила вас заранее, но я надеялась поговорить с вами о своем отце.
— О твоем отце?
— Да, Деннисе Хогане. Как я понимаю, когда-то вы сдавали ему жилье?
— Боже правый, как он поживает, старый чертяга?
«Блин, она не знает».
— Собственно, именно поэтому мы здесь. Можно нам войти?
— А у тебя есть какой-нибудь документ? Нынче никому нельзя доверять.
— Да, конечно.
Достаю из сумочки права и показываю хозяйке.
— А у него? — спрашивает бдительная домовладелица, кивая на Клемента.
— Нет у меня никаких документов, дорогуша, — подмигивает он. — Но разве вы со мной не справитесь в случае чего?
— А то, — воркует старушка в ответ. — Мне нравятся здоровые мужики.
Мое больное воображение рисует Нэнси в красной комбинации и чулках. Содрогнувшись, я следую ее приглашению и переступаю порог.
Внутри дом полностью соответствует хозяйке — безвкусный и устаревший. Нэнси проводит нас в комнату, которую гордо именует салоном, но в действительности это всего лишь гостиная три на три метра, оклеенная аляповатыми бархатными обоями. Она предлагает нам расположиться на диване, более уместном в какой-нибудь комедии семидесятых.
— Ну так как он? — спрашивает старушка, усаживаясь в кресло.
Помимо воли меня охватывают воспоминания о том, как мне приходилось сообщать друзьям мамы о ее смерти. Даже на седьмой-восьмой раз легче не становилось.
— Боюсь, Нэнси, у меня для вас плохие вести. Мой отец умер в прошлом месяце.
Она бледнеет и ахает:
— О нет! Только не Денни!
А вот то, что старушка называет его Денни, интересно.
— Как это произошло?
— Он мирно ушел во сне.
Разумеется, я понятия не имею об обстоятельствах кончины отца, но ведь совсем не обязательно сообщать ей противоположное.
Нэнси поворачивается к Клементу.
— Будь душкой, плесни-ка мне бренди.
Она кивает на бар в углу, и великан послушно отправляется за выпивкой.
— Надеюсь, Нэнси, вы не возражаете, если я поинтересуюсь, насколько хорошо вы знали моего отца?
— Он жил у меня, хотя и наездами, почти тридцать лет. Поверить не могу, что его больше нет!
Теперь мой черед испытать потрясение.
— Тридцать лет?
— Около того. Как вы знаете, у меня что-то вроде пансиона, сдаю комнаты. Деннис был одним из моих первых жильцов, и мы стали… друзьями.
— Возможно, вы сочтете меня излишне любопытной, но что именно вы подразумеваете под хорошими друзьями?
Клемент протягивает старушке стакан с бренди и вновь усаживается рядом со мной. Нэнси отхлебывает едва ли не половину и, несколько успокоившись, отвечает:
— До смерти твоей матери, упокой Господь ее душу, только друзьями мы и были. А после трагедии я еще год-два все надеялась, что Денни останется у меня насовсем… Да вот только он дал мне понять, что твоя мама была любовью всей его жизни и другие ему не нужны.
Мы с Клементом переглядываемся. Мне не нужно обладать телепатическим даром, чтобы понять его мысли.
— Нэнси, вы сказали, что надеялись, что он останется у вас насовсем. Что вы под этим подразумевали?
— Денни никогда не задерживался у меня дольше нескольких месяцев. Поживет-поживет, а потом вдруг подхватывается и сматывается. Иногда пропадал на год, и когда я уже начинала думать, что никогда больше его и не увижу, он вновь объявлялся на пороге.
— А как он объяснял свои отлучки?
— Говорил, что работает коммивояжером и потому ему иногда приходится месяцами разъезжать по стране.
Подвернись мне убедительный предлог для перерыва минут на десять, я бы обсудила с Клементом все эти откровения Нэнси. Увы, приходится бороться в одиночку и надеяться, что из вороха вопросов в голове я отбираю самые важные.
— И когда мой отец останавливался у вас в последний раз?
— На Рождество. Сказал, что ты уехала за границу и ему не хочется проводить праздники одному.
— Я? — ахаю я. — Он точно про меня говорил?
 
Старушка хмурится.
— Да Денни только о тебе и талдычил, милочка. Про твою карьеру и успехи. Иногда показывал газетные вырезки с твоими статьями, а в бумажнике всегда таскал твою фотографию. А ты, кстати, изменилась.
Мой завтрак предпринимает вялую попытку покинуть желудок. Что за бредовую комедию ломал мой отец перед этой женщиной и, самое главное, зачем?
— Нэнси, вы упоминали мою маму. Значит, он рассказал вам о ее смерти?
— После того, как это произошло, он жил у меня несколько недель. Я, помню, все убеждала его оставить на время работу, а он только отговаривался, мол, дела хоть немного дают ему отвлечься. Не стану тебе врать, милочка, целый месяц, что Денни тогда у меня оставался, он был вообще никакой. Множество раз я слышала, как бедняга плачет у себя в комнате.
«Ага, так убивался от горя, что даже не удосужился посетить похороны собственной жены!»
— Но со временем, — продолжает старушка, — он все-таки взял себя в руки, и мы… провели ночь вместе. Лучшая ночь в моей жизни.
Отчаянно сопротивляюсь возвращению образа Нэнси в комбинации.
— Однако в серьезных отношениях заинтересован он не был?
— Не в таких, каких мне хотелось бы, — вздыхает Нэнси. — Да и, положа руку на сердце, такой башковитый парень вроде Денни был слишком хорош для меня… Хотя он дарил мне презенты, да-да — всякий раз, когда останавливался. Иногда цветы, розовые розы и нарциссы, а иногда духи и даже украшения.
После всех откровений хозяйки даже удивительно, насколько меня задевает ее упоминание об отцовской щедрости. Я-то даже одной-единственной открытки на день рождения не получила, не говоря уж о подарках, а он, оказывается, чуть ли не заваливал ими какую-то чертову домовладелицу! Я буквально разрываюсь между изобличением ее любимого Денни — пускай даже исключительно со зла — и продолжением притворства.
— Что ж, рада, что он был так добр к вам, Нэнси.
«Тьфу, ссыкло!»
— Да, милочка, и кто знает, если бы мы познакомились раньше…
Она осекается и возводит очи горе.
Поскольку хозяйка по-прежнему пребывает в несколько потрясенном состоянии, мне представляется бессмысленным и дальше тратить время и эмоции на Денниса Хогана.
— Нэнси, вы в порядке? Может, позвонить кому-нибудь?
Как и предрекал Клемент, народ в этих краях отнюдь не мягкотелый, и старушка утирает слезинку и берет себя в руки.
— Нет, не надо, все нормально. Доживешь до моих лет, научишься иметь дело со смертью.
— Что ж, если вы так уверены, мы, пожалуй, пойдем.
— Да-да, уверена.
Мы встаем, и я вполне искренне обнимаю старушку. В некотором роде мне даже жаль ее: она всего лишь жертва моего отца, потратившая впустую невесть сколько лет в ожидании лжеца, который никогда не стал бы ее мужчиной.
Она провожает нас к дверям.
— Берегите себя, Нэнси.
— Ты тоже, милочка.
С измученной улыбкой старушка опускает голову и закрывает дверь.
Мы молча бредем по Веллингтон-Роу, пока не удаляемся достаточно далеко, чтобы нас не услышала хозяйка. Клемент заговаривает первым:
— Знаешь, что я думаю?
— Слушаю.
— Вот честно, пупсик, понятия, на хрен, не имею, что там мутил твой папаша!
— Аналогично. Все рассказанное этой бедной старушкой — какая-то бессмыслица. И особенно вздор про убивающегося вдовца и гордого папашу.
— Что ж ты ей не открыла глаза?
— Зачем? Она же ничего плохого не сделала.
— Пожалуй.
— Тем не менее кое-что мы узнали.
— И что именно?
— Что мой отец был либо фантазером, либо шизофреником, либо жалким куском дерьма. А если подумать, то, наверное, всем вместе.
— Может, и так, но все равно дальше догадок ты не идешь. Всё это — благотворительность, убежище, которым он пользовался столько лет… Должно быть какое-то объяснение.