Подарок на совершеннолетие (СИ)
— Был бы я действительно умным — не потащил бы тебя к…
— Эстер, парень, ее зовут Эстер, — говорю я, толкая его в бок. — Можешь уже начать произносить это имя без опасения выдернуть чеку из гранаты по имени Алекс.
И Бастиан хмыкает
— Прости.
Потом мы сидим молча… минуту, две, три… Не знаю точно. Я как будто бы жду чего-то, и Бастиан меня не разочаровывает:
— Знаешь, а ведь Стеф давно сохнет по тебе, — произносит со вздохом. — Только потому я все это и придумал. Ты знал или нет?
— Теперь знаю.
Бастиан вскидывает глаза:
— Правда? Она сказала тебе?
— Она меня поцеловала, — улыбаюсь в ответ. — И это здорово меня ошарашило… — И уже без улыбки добавляю: — До этого я не знал.
— До поцелуя или до поездки? — решает уточнить Бастиан, и я отвечаю, как есть:
— До поездки. Осознание пришло как бы само собой…
— А раньше осознать это было слабо? — наигранно хмурит брови мой собеседник и добавляет: — Знаешь, ей все равно, будешь ты ходить или нет… она просто любит тебя. Сам не знаю, что она нашла в тебе, только это правда!
И мы улыбаемся друг другу с такой теплотой и взаимопониманием, что у меня в груди екает сердце… то самое, казавшееся безнадежно омертвелым — оно вдруг расправляет выбившиеся из кокона крылья, встряхивает ими… и делает первый неловкий взмах.
Вцепляюсь пальцами в покрывало, дышу глубоко и часто, словно глубоководный пловец, вынырнувший из недр океана, а потом наконец произношу:
— Я буду ходить. Я могу… и я это сделаю.
Скрюченные пальцы медленно разжимаются…
Впервые с начала нашего путешествия я не просыпаюсь с мыслью о немедленном бегстве: лежу в постели, сладко потягиваясь и попутно размышляя, не приснились ли мне три эльфоподобные кладоискательницы, насильно потчующие меня ванильным пудингом…
На самом деле я люблю ванильный пудинг. Такое вот откровение! И я полюбил я его не после вчерашней ночи, далеко не так — я любил его всегда и теперь думаю об этом с улыбкой.
Наверное, стоило бы рассказать об этом Хайди Риттерсбах — ее бы это повеселило.
И невольно улыбаюсь: если только она сама не сбежала в неизвестном направлении: кто их, турбобабуль, разберет…
Раздается стук в дверь, и на пороге появляется Бастиан.
— Ну, как ты? — спрашивает он. — Готов вставать?
Улыбаюсь в ответ.
— Ты теперь моя персональная нянька?
Дверь распахивается, и Эрика вихрем врывается в комнату, оглушая нас своим сюсюкающим:
— Где тут наш маленький кроха, которого надо накормить с ложечки? — плюхается на мою кровать и сует в лицо котенка. — Чмоки! — требует она. — Иначе Спичка обидится.
— Вообще-то я не целуюсь с кошками, — слегка кривлю я свой нос. — Может, просто обнимашки?
Эрика закатывает глаза.
— Вы такие скучные! Я вообще не понимаю, что делаю рядом с вами! — восклицает она, направляясь вон из комнаты. И — в кошачье ухо: — Пойдем лучше к нашей милой Хайди Риттерсбах, Спичечка, та не оставит маленького котенка без подобающего ему поцелуя! Кстати, — это снова в нашу сторону, — мы ждем вас за завтраком… Поторопитесь.
Немного контуженные темпераментной Эрикой, мы с Бастианом переглядываемся:
— Тебе с ней не скучно, я полагаю, — произношу в сторону друга, и тот, по обыкновению, смущается.
— Никак не могу довязать свитер к отцовскому дню рождения, — сетует он, тяжело вздыхая. — Никогда не думал, что девушка может быть такой… такой…
— Очаровательной? — подсказываю я.
— Такой неугомонной, шумной, вертлявой, бесконечно неумолкающей, — заканчивает свое предложение Бастиан.
Демонстративно округляю глаза.
— Похоже на признание в любви, — насмешничаю я, и парень расплывается в широкой улыбке. Такой я еще никогда у него не видел…
— Наверное, так и есть, — на полном серьезе произносит он, задумавшись на секунду, а потом меняет тему разговора: — Впрочем, нас ждут внизу, — подставляет плечо и помогает мне выбраться из постели.
Вся компания целиком — даже Бутерброд со Спичкой — дожидается нас за большим совместным столом в ресторане гостиницы; я коряво двигаю ногами в их направлении…
Зачеркиваем слово «коряво»: я ДВИГАЮ ногами в их направлении!
Коряво, но двигаю, пусть и полувися на Бастианом плече.
Впервые я позволяю себе прочувствовать такую возможность, как самостоятельное передвижение без инвалидной коляски… Пять пар глаз глядят на меня с нескрываемым восхищением, так что я даже немного тушуюсь.
— Все нормально, не надо ТАК на меня смотреть, — кидаю на ходу, прочищая неожиданно осипшее горло.
У Стефани блестят глаза, и я стараюсь не смотреть на нее — не хватало еще самому расчувствоваться сверх меры. Смотрю на Хайди Риттерсбах, поглаживающую котенка…
— Ванильные пудинги творят чудеса! — произношу с веселым блеском в глазах, и та протягивает мне руку.
— Присаживайся, мой мальчик, я всегда знала, что именно так и будет. Рада за тебя! Мы все рады, не так ли, мои дорогие? — она обводит нашу компанию счастливыми глазами, и я знаю, что все это не пустые слова — каждый из этих людей действительно рад за меня, что они хором и подтверждают.
Впрочем, они могли и смолчать — их глаза красноречивее любых слов.
В этот момент звонит мой телефон…
Бастиан опускает меня на стул, и я отвечаю на звонок. Отец. Точен, как швейцарские часы…
— Доброе утро, пап… Все нормально, да… Сижу за столом и собираюсь завтракать. А ты?.. Нет, мы в Сент-Аньесе… У одной из наших попутчиц с этим местом связаны ностальгические воспоминания, — улыбаюсь Марии со стопкой пожелтевших писем под рукой. — Да, скоро двинемся дальше, думаю, сразу после завтрака… Нет, нет, все хорошо! Тебе не о чем волноваться. Настроение?.. Все хорошо, пап, я же говорю… Я таким себя и чувствую. Передавай привет Шарлотте!.. Хорошо, сделаю.
Нажимаю «отбой» и замечаю, что по-прежнему являюсь объектом всеобщего внимания.
— Невежливо подслушивать чужие разговоры, — пеняю своим невольным слушателям и добавляю: — Кстати, вам привет от отца!
— О, как это мило с его стороны! — умиляется Хайди Риттерсбах. — Такой приятный во всех отношениях мужчина.
Я улыбаюсь: они даже не знакомы, и столь лестные умозаключения здорово смутили бы моего отца при личном знакомстве. Мне даже хочется, чтобы оно произошло…
И эта мысль влечет за собой другую:
— Так что же, наше дорожное приключение закончено?
Эрика хватает Баса за руку и крепко ее стискивает — лицо у нее делается абсолютно несчастным. Я и сам ощущаю комок в горле…
Сглатываю.
Расслабляю сжатые было челюсти…
Вспоминаю бабочку, расправившую крылышки в моей груди, и тогда Стефани говорит:
— В Сан-Тропе есть чудесный маленький музей, посвященный бабочкам: он состоит из работ Дани Лартига, страстного собирателя и коллекционера экзотических бабочек. — И более нерешительно: — Думаю, Алексу было бы интересно посетить его… приключение не закончится, пока он не сделает этого.
И глядит мне прямо в глаза — я взгляда не отвожу.
Застывшая секунда — как бабочка в янтаре!
— О, — восклицает фрау Риттерсбах, — я никогда не была в музее бабочек. Должно быть, это невероятно красиво! — и подружки вторят ей молчаливыми кивками. — К тому же, — продолжает она, — мы просто не можем упустить такую возможность, намочить ноги в водах Средиземного моря… Оно ведь вот, прямо у нас под боком! — И заключает: — Решено, мы едем любоваться бабочками и мочить ноги в Средиземном море.
Лицо Эрики — и не только ее на самом деле — расплывается в радостной улыбке.
25 глава
25 глава.
— В последнем письме, датированным примерно мартом тысяча девятьсот пятьдесят четвертого, Мария сообщает отцу, что ее сосватали некому Альфредо Джованни, рыбаку из Ачитреццы, и что свадьба состоится не позднее праздника Вознесения Господня… а это, — поясняет Мария, — примерно май-июнь, всегда по разному, и именно поэтому, я полагаю, переписка между влюбленными сошла на нет…