Тайный знак

– Не знаю, Миша.
– А он, как Василич, стрелял фашистов?
– Стрелял, – машинально ответила Настя, приглаживая непослушный вихор на макушке сына.
– А он такой же красивый, как Василич?
– Красивее, ты на него похож.
– А на каркосах будет катать, как Василич?
– Будет, спи давай, завтра рано вставать.
Утром они пошли на станцию. Путь был неблизким. Возле клуба, украшенного флагами, лозунгами и портретами генералиссимуса, их чуть не сбило с ног ветром. Ветер рвал и трепал алые полотнища, создавая шум, словно гудела кровь в ушах. Миша быстро выдохся. Мимо проезжала подвода, груженная пустыми бочками. Повезло – для них нашлось место. Настя, пока тряслись по разбитой дороге, запрокидывала голову, щурясь от яркого солнца, и втягивала в себя запахи этой особенной, такой долгожданной и невероятно счастливой весны. Запахи струились отовсюду – ясные, чистые: так пахла свобода, так пахла Победа. Мишка тоже был счастлив – он сосал леденец из топленого сахара, который дал ему в дорогу Василич.
Приехав на станцию, они оказались единственными, кто встречал этот поезд. Точное время его прибытия не знал никто. Часы ожидания вытягивались в бесконечно серую полосу рельсов, убегающих за горизонт. За полдня не проехало ни одного состава. Миша заснул у Насти на руках. Вдруг ей показалось, что воздух наполняется запахом жареных семечек, перегретой сковороды и дыма. Раздался протяжный, тоскливый гудок. Испугавшись со сна, Мишка громко заревел.
Михаил выпрыгнул из вагона и побежал к ним навстречу. Он ничуть не изменился – легкий, подтянутый, только поседевший изрядно. В этот момент Настя вспомнила, что даже не взглянула на себя в зеркало перед выходом. Быстро стянула с головы косынку, легонько пробежала пальцами по волосам, собранным в тугую косу. А дальше все это уже не имело никакого значения. Они стояли, обнявшись, не сдерживая слез. За компанию хныкал и Мишка, которого отец тут же подхватил на руки, подбросил высоко и посадил на плечи. Так и пошли они в поселок счастливые – Михаил-маленький на Михаиле-большом, рядом с Настей, звонко смеющейся и подпрыгивающей, чтобы не сбиться с ноги и не отстать.
 
Глава пятая
 
Вернувшись в Москву, Настя обнаружила, что в их с Семеном квартире живут люди: большая татарская семья нового дворника. Вещей никаких не осталось, кроме книг, которые подпирали матрасы, а «лишние» сгорели в печке. «Холодно было, сам должен понимать…» – оправдывался хозяин семейства. Жаль было словарей, учебников, научных трудов по лингвистике, которых Настя не досчиталась. Еще пропали сережки, папин подарок: крохотные, золотые, с капельками яркой бирюзы. «Настины глазки», – называл их отец.
Но самая главная книга была в целости и сохранности. Еще до войны Михаил закопал ее под елкой, и Насте не терпелось поскорее поехать на дачу, но Михаил остановил – лучше подождать. Удивительным образом его дачное хозяйство не пострадало во время войны, хотя почти все соседские дома лежали в развалинах. Снаряд разорвался очень близко, но дом устоял, и елка уцелела, не спилили ее на дрова, только ветки обрубили. Недалеко от дома была большая воронка, и надо было ее засыпать. Михаил предложил недельку-другую пожить у него в коммунальной квартире, а летом перебраться на дачу. Книга подождет. Не стоит ее сейчас в доме держать. А вдруг кому вздумается с обыском нагрянуть и проверить? Настя согласилась.
Радость сестер Прокофьевых и деда Егора от того, что в доме появился «внучок», постепенно угасла. Сначала каждый старался заманить его к себе и угостить вкусненьким. Миша этим ловко пользовался, а когда не звали, сам приходил. Выпячивал голое пузо, хлюпал носом и говорил по секрету, что мамка его не кормит. Сердобольные соседи, понятно, подкармливали, но вскоре до них дошло – мальчишка врет, а еду прячет. Сестры Прокофьевы, учуяв запах гнили, с носами наперевес бросились бороться с нечистотами. Тогда и выяснилось, что у Мишеньки везде тайнички с протухшей едой, и все это, конечно, следствие тяжелого лагерного детства. Они вздыхали, качали головами и старались не замечать, когда мальчишка, громко топая, носился по коридору из конца в конец, забегал в комнаты и брал чужие вещи. Настя извинялась, хватала сына в охапку и тащила на улицу, чтобы никому не мешал.
 
– Господи, Твоя воля, бедный, вечно голодный ребенок. Когда же я его накормлю досыта?
Но досыта не получалось.
В июле они перебрались на дачу. Чувствуя, что Михаил всячески оттягивает момент «раскопок», Настя сама взялась за дело. Сердце, как и в первый раз, ударило гулко, когда книга оказалась в ее руках. Проведя ладонью по зубчатой печати, вытесненной на обеих створках переплета, она вынула осторожно стило и повесила на шею. Почувствовав его оживающее тепло, счастливо улыбнулась: «Вот теперь точно все будет хорошо! А как может быть иначе, ведь война кончилась и мы все выжили! И книга тоже».
В дом она ее занесла, когда Миша доедал булку, намазанную маслом и посыпанную сверху сахаром. Увидев маму с большим свертком, он противно заверещал: «Дай, дай!» Настя положила книгу на стол и разрешила открыть, если он вымоет грязные руки. Но Миша наотрез отказался идти к умывальнику. Настя настаивала на своем, объясняя, что книга особенная, очень старая, и ее надо беречь. Она не успела охнуть, как сын, разревевшись, с криком «Плохая книга!» столкнул книгу со стола. Она упала, ударившись об пол со страшным грохотом. Показалось даже, что дом содрогнулся. Миша заорал и сполз под стол. Желание наказать прошло сразу же, как она увидела, что тельце ребенка содрогается в конвульсиях от плача. Взяв сына на руки, Настя отнесла его в кроватку и просидела возле хнычущего малыша несколько часов. Мишка все это время, заикаясь, цыганил конфетки. «Только бы не остался заикой», – переживала Настя.
Когда он наконец уснул, вернулась в комнату. Книга лежала возле слегка покосившейся ножки стола. Поднимая ее с полу, Настя почувствовала, как кружится голова: книга была тяжелой, как могильная плита.
– Устала я, очень устала. Миша становится неуправляемым, за ним нужен глаз да глаз, – пожаловалась она вечером мужу, и Михаил настоял взять женщину в помощь по хозяйству.
Через несколько дней к ним пришла Серафима. Ее посоветовали соседи, она многих ребят тут вынянчила.
Зайдя в дом, Серафима огляделась, по-хозяйски отметила, что сыровато тут и что надобно все перины да подушки на солнышко вынести, а комнаты просушить, затопив печку. Была она немногословна, улыбчива и очень неуклюжа. Миша смешно передразнивал Фиму, копируя ее гусиную походку вразвалочку. Она смеялась в ответ, утирая слезы: «Ну, чистый артист у тебя, Настёна, растет. Сопли только мешають… Буду вам молоко парное носить, пусть пьет, и сугревать его будем. Ты печника вызови, дом прогреем. Мне и самой тута зябко».
Парное молоко Миша пить не хотел, соглашался только на «оранжевое». Вечером под шелковым абажуром с кистями все становилось оранжевым, и молоко в чашке тоже, другое он выплевывал. Фима не лезла в родительское воспитание, но у нее частенько руки чесались отшлепать мальчишку как следует, однако Настя и Михаил наказывали его исключительно словом, лишь иногда ставили в угол лицом к стене. Однажды, проходя мимо Мишки, ковыряющего стенку и глядящего волчонком из темного закутка, Фима остолбенела, услышав нецензурную брань. Таких слов она даже от пьяных мужиков в своей деревне не слыхала. Подумала: «И ясно ж, где он такого набралси – у вертухаев лагерных, у блатных воров и душегубцев. Страх господний! А родителям каково? Чай, услышат – помрут на месте…» Но Настя слышала, и не раз. Боролась с этим, как могла, да безуспешно. Впервые подслушав, как Мишенька во сне, шепелявя и коверкая слова, грязно матерится, она опешила, а когда уже не во сне, а сознательно Миша назвал досаждавшую его муху «сучьей мандой», объяснила, что так говорить нельзя, что это очень плохие слова и, если еще раз услышит, конфет ему не видать. Это Миша понял и при маме не выражался, но Фима была не в счет. Однажды Фима не выдержала и спросила мальчишку, почему ему приходят на ум такие слова. Миша раздул щеки и ответил, что они у него в животе сидят и толкаются. Мама-то запретила их говорить, но, если не сказать, можно лопнуть. Фима задумчиво посмотрела на мальчишку, провела рукой по непокорным вихрам и перекрестилась. Насте она слова не сказала, решив, что надо мальчишке дать «беса выпустить», пусть себе матерится на здоровье, но только при ней. Обычно после таких приступов Миша успокаивался, ластился, как котенок, и засыпал тихонько. Это была их маленькая тайна.