Короли анархии (ЛП)

Я шлепнул ее еще четыре раза, пот выступил у меня на лбу, когда боль в ребрах усилилась до ожога от усилия, и, наконец, отшатнулся от нее, вцепившись в спинку стула, на котором она сидела, пока я не улучил момент, чтобы агония прошла.
— Сэйнт, — выдохнула Татум, выпрямляясь, натягивая джинсы обратно, и обнаружила, что я там, вероятно, выгляжу как разогретая смерть. — Тебе не следовало этого делать, если ты недостаточно силен, чтобы…
— Я более чем достаточно силен, чтобы отшлепать тебя, Татум, не говори мне, что это не так, или я буду вынужден доказывать это снова, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Я бы не признался, что причина, по которой я говорил так тихо, заключалась в том, что более глубокий вдох вызвал бы появление световых пятен перед моим взором из-за боли.
— Тебе нужно успокоиться, — настаивала она, протягивая руку, чтобы обхватить мою щеку ладонью, и хотя я никогда бы в этом не признался, мне это понравилось. Мне нравилось, что ее безраздельное внимание было приковано ко мне. Это было единственное в этом невыносимом выздоровлении, что делало его терпимым. — Уже почти два, тебе нужно принять таблетки.
— Их нужно принять в два, а не почти в два, и я все еще не закончил тебя наказывать, — сказал я тихим голосом, даже когда позволил ей тащить меня к лестнице, которая вела в мою комнату.
Шагнув на нижнюю ступеньку, Татум застыла неподвижно, и благодаря увеличению ее роста она оказалась почти на одном уровне со мной. Это минутное изменение в соотношении сил между нами заставило меня еще сильнее захотеть наказать ее. Я хотел, чтобы она стояла на коленях у моих ног, а не смотрела мне в глаза.
— За что еще ты хочешь меня наказать? — выдохнула она, ее глаза мерцали смесью страха и того, что, я мог бы поклясться, было возбуждением.
Я придвинулся к ней ближе, так близко, что наши губы почти соприкасались, и меня окутал сладкий аромат ее кожи. Едва дыхание разделило нас, и мой предательский разум вспомнил о ее правилах, которые все еще висели на холодильнике, хотя, казалось, я был единственным, кто принимал их всерьез в эти дни. Но я знал их наизусть. И я знал, что она избавилась от правила, которое мешало мне сократить дистанцию между нами, попробовать на вкус ее губы и проверить, насколько далеко она готова погрузиться в мою нездоровую одержимость.
Потому что это было вредно для здоровья. Не для меня, но уж точно для нее. Если бы она хоть немного понимала, что я к ней чувствую, я не сомневался, что она с криком бросилась бы наутек. У ее преследователя не было ничего общего со мной. Я наблюдал за каждым ее движением, анализировал каждый комментарий. Мне хотелось содрать с нее кожу, скользнуть внутрь и почувствовать каждый дюйм того, что значит быть ею.
Вот почему я наблюдал за ней с другими и заставлял себя терпеть эту пытку. Хотя ревность разрывала меня на части, я жаждал дать ей то же удовольствие, которое она получала от них. Мне нужно было увидеть, как расширяются ее зрачки и учащается дыхание, мне нужно было изучить изгиб ее позвоночника и громкость ее стонов. Мне нужно было ощутить ее всю, в каждое мгновение, от низшего до высшего. Мне нужно было ощутить вкус ее горя и купаться в ее радости, страдать от ее боли и распадаться на части от ее удовольствия.
Если я когда-нибудь переступлю эту черту, проведенную между нами, я знал, что потеряю контроль. Я бы забрал у нее все человеческие эмоции, разум, тело и душу, и поглощал бы их все до единого, пока она не была бы поглощена мной. Так я был создан. Доминировать, контролировать, уничтожать. И я не хотел разрушать ее. Я хотел наблюдать, как она расцветает.
— Где недостающие рулоны туалетной бумаги? — Спросил я ее низким и опасным голосом, мое желание к ней разозлило меня, твердое давление моего члена в спортивных штанах усилилось при одной мысли о том, что она подчинится всему, что я захочу с ней сделать.
Татум резко втянула воздух, и я подождал, не солжет ли она мне. Да помогут ей Небеса, если она это сделала. Но испорченная, чудовищная часть меня надеялась на это, чтобы я мог наказать ее еще сильнее.
 
Война в ее глазах не заставила себя долго ждать, и когда этот вызов вспыхнул в ее взгляде, я почувствовал, что в равной степени взволнован и взбешен.
— Я отдала немного Миле, — сказала она сильным голосом. — И я также отдала немного Невыразимым, прежде чем поняла, что они такое, — теперь я явно сожалею об этом. Остальное я стащила в школьные туалеты.
Мои руки сжались в кулаки, сжимаясь и разжимаясь, пока я боролся с желанием выругаться к чертовой матери.
— Ты понимаешь концепцию власти, Татум? — Я спросил ее. — Человек, у которого власть, правит миром. Ты знаешь, почему я запасаюсь туалетной бумагой, как будто спрос на нее у меня такой же, как у слона с дерьмом?
— Чтобы ты мог сохранять контроль над этим, будучи единственным, кто раздает жизненно важные ресурсы? — предположила она с интонацией в голосе, которая предполагала, что я был мудаком из-за этих действий.
— Неправильно. Утаивание того, в чем кто-то отчаянно нуждается, — вот в чем заключается настоящая сила. Ты присваиваешь это, в свое распоряжение, а затем заставляешь их выполнять все, что твоей душе угодно, сохраняя при этом награду, которой они больше всего жаждут, близко к сердцу. Таким образом, ты получаешь истинный контроль.
— Так же как ты предпочитаешь утаивать от меня мои письма? — спросила она с горечью в голосе, которая разожгла во мне пламя гнева.
— Что ж, очевидно, этого недостаточно, чтобы иметь над тобой власть. Так что, я думаю, пришло время, когда ты действительно будешь умолять меня о пощаде, чтобы довести дело до конца. — Я прошел мимо нее по лестнице и схватил ее за руку, чтобы заставить подниматься рядом со мной.
Часы показывали 14.00, когда мы добрались до самого верха, и я указал ей на свой прикроватный столик, чтобы она могла достать обезболивающие таблетки, которые она так отчаянно пыталась навязать мне.
Пока она доставала их, я направился к шкафу и выбрал для нее комплект белого кружевного нижнего белья с поясом для подвязок и подтяжками, а затем выбрал один из бархатных мешочков из потайного ящика под моей вешалкой для галстуков.
Татум ждала меня, когда я вышел, и я положил нижнее белье для нее на кровать, прежде чем с тяжелым стуком кинуть мешочек на тумбочку, чтобы он привлек ее внимание.
Я подозвал ее поближе и услужливо приоткрыл рот, чтобы она могла класть таблетки мне на язык по одной. В перерывах между каждой из них она подносила стакан воды к моим губам, чтобы я мог их запить, и на протяжении всего приема я просто не сводил с нее взгляда.
Закончив, она поставила пустой стакан на тумбочку и выжидающе посмотрела на меня.
Я протянул руку и провел кончиками пальцев по ее плечу, медленно скользя ими по ее коже и наблюдая, как бегут мурашки, пока я не нашел маленький серебристый шрам на ее предплечье. Он был не больше подушечки моего большого пальца, завиток гладкой кожи, странно похожий на розу. Меня расстроило, что я не понял, что это было раньше. Вирус «Аид» оставлял точно такие же следы, и, учитывая участие ее отца в его создании, для меня это должно было быть совершенно очевидно.
Я поднял ее руку и медленно прикоснулся губами к шраму, запечатлев на нем поцелуй, а также провел по нему языком. Мне следовало бы возненавидеть это пятно на ее идеальной плоти, но я этого не сделал. Это защищало ее так же тщательно, как я или был готов любой другой Ночной Страж. Это был барьер между ней и смертью.
— Я решил, что пришло время передать результаты исследований твоего отца моему отцу, — сказал я, глядя на нее снизу вверх, с удовольствием обнаружив, что ее дыхание участилось, а зубы впились в ее полную нижнюю губу.
— Ты… что? — спросила она, явно пытаясь заставить свой разум сосредоточиться на этой теме, а не на реакции ее тела на мое.
— Я обдумал все это. Каждое последнее слово. И я даже прочитал между строк. У тебя иммунитет, не так ли, Татум?