Советская фантастика 80-х годов. Книга 1 (антология)

— А как они все-таки затащили на гору тот обтесанный камень, помнишь? Ты сам прикидывал с логарифмической линейкой — в нем полторы тысячи тонн...
Несколько дней дуемся друг на друга. Болваны. Недоноски. Ладно, не то еще встретим. И впредь будем умней. Ура! Гонка наша! Молодцы! Мо-лод-цы! Теперь отдохнем. Ну, славно по горам прокатились!
Прокатились славно — мимо секрета гравитации...
Так и с к а ф а н д р и к и: наладили двигатель — и прогромыхали в молнии мечущие, опаляющие взор миры.
И раскрылась во всем блеске и величии луна. В полночный час в глухих горах Тянь-Шаня я очнулся, ворочаясь с боку на бок, потому что в сердце мне уперся твердый край смерченыша. В тонком лунном луче, случайно прорвавшемся сквозь щель палатки, смерченыш серебристо засветился. Я взял его двумя пальцами и поразился: и без того странно легкий, он как бы вообще потерял вес. Я расстегнул палатку, вылез в лунный поток.
В лунном потоке вокруг смерченыша восстало сияние, усеянное отрогами туманностей, медленно вращающимися спиралями, двойными, тройными звездами, роящимися планетами. Я оказался как бы под куполом чужих небес, сжатых до размеров кроны яблони. Надо мною в подернутой дымкою сфере светились жгуты таких же смерченышей. Они прокладывали пути к неведомой цели.
Осененный догадкой, я прикрыл смерченыша ладонью. Чужесветный купол погас. Я взял смерченыша двумя пальцами, как берут кораблик перед тем, как пустить в ручей, протянул руку и разжал пальцы.
Он завис в воздухе.
Он не двигался.
Какие-то неуловимые изменения стали совершаться в залитых луной окрестностях. Сначала земля под ближними кустами, затем холмы над ущельем, затем и дальние вершины гор начали проясняться, осветляться, делаться все прозрачней, ослепляя хрустальной прозрачностью и чистотой. Я невольно зажмурил глаза, а когда вновь открыл — белозорным стал весь шар земной. Сквозь него просвечивали звезды другой стороны планеты, стерегущие покой брата Полярной звезды — Южного Креста. Здесь на ночной стороне, фосфоресцирующими медузами шевелились города. Между ними, как ртутные капли, катились огни самолетов, поездов, пароходов в извивах рек. Вулканы подпирал белокипенный пламень магмы.
Освещенная Солнцем чаша Земли исходила водным голубоватым светом. Как тогда, в детских полузабытых видениях, вновь завис я жаворонком над полем цветущего клевера и отчетливо, до мельчайших подробностей, различал с высоты:
 
 
И китов в океанах,
 
И змей средь барханов в пустынях,
 
И стрелу, рассекавшую свет и тьму вдоль хребта Карабайо,
 
Древнечтимые города, что дремали в сумраке волнородительных вод,
 
И мосты через пропасти,
 
И хлеба на полях отступающих в вечность ужасных сражений,
 
Лепестки космодромов,
 
Изгибы изящных, как арфа, плотин,
 
И в степях суховейных — распускающиеся тюльпаны,
 
И влюбленных в садах,
 
И детей, что вели разговор с облаками, китами, космодромами,
 
Суховеями, лебедями, драконами, василисками и васильками,
 
Все увидел я, имя чему — Человек.
 
И восславил я, жаворонок звенящий,
 
Полноту, полногласье, нескончаемость бытия.
 
Но повсюду, везде, повсеместно —
 
В океанских пучинах, в ущельях, в пустынях, в снегах,
 
Глубоко под секвойями, елями, лаврами, пальмами, мхами,
 
За стальными скорлупками лодок подводных,
 
Под коркой полярного льда,—
 
Затаясь поджидали урочного часа
 
Ядовитые сгустки
 
Неправдоподобного
 
Мертвенно-синего цвета.
 
Свет такой исторгают лишь ядра звезд.
 
 
И погасло видение: овальное облако набежало на кромку луны, подмяло, поглотило ночное светило, лишило его холодных чар.
 
Тут смерченыш утратил сияние, почернел, опустился плавно в траву. Я отнес его в палатку, положил на дно рюкзака. «Мы еще полетаем с тобой по лунным волнам, вихреносный кораблик, дар — возможно, случайный — созерцателей звездных садов»,— подумал я и едва подумал — захотелось сию же минуту, сейчас посмотреть на скалу, где о н и задержались тогда на мгновение: то ли сбились с пути, то ли вправду, как думает Лерка, у вихря забарахлил вечно живой пестроцветный мотор.
Откочевало облако. С веретена луны снова сыпалась, сыпалась пряжа на вечные снега. Через полсотни шагов стихли наконец победные трубы Тимчикова храпа.
И впрямь: по ту сторону ущелья чернело в скале большое отверстие.
Тут над ущельем — от одного склона к другому — еле заметно затрепетал розоватый жгут сияния, как если бы включили непомерной длины люминесцентную лампу. Сразу вспомнился Леркин рассказ о путеводном дрожащем мареве, что упиралось, как в клемму, в обнаженную скалу. Мыслимо ли так уплотнить пространство, чтобы..., Хотя кто знает. Ведь еще в начале века на Всемирной выставке в Париже публика изумлялась большому пустотелому шару, висящему в воздухе. Его поддерживал мощный магнит...
Ночная птица показалась над краем пропасти и медленно заскользила вдоль дрожащего жгута. Внутри дрожащего жгута, чье мерцание временами сходило на нет.
Я вгляделся — и остановился, пораженный.
То была Лерка. Раскинув руки, она уходила от меня по еле видимому мосту. Она смотрела в сторону Луны, и Луна играла ее развевающимися волосами.
...Но не на Луну смотрела она, нет, не на Луну. Взгляд ее был прикован к Млеиному Пути, Туда, где от угасающей Башни Старой Вселенной — к расцветающей Башне Вселенной Новорожденной приближалась ее, Леркина, тень — Звездная Дева. И были раскинуты руки ее над всеми пространствами и временами.
Над отрогами туманностей, медленно вращающимися спиралями, двойными, тройными звездами, роящимися планетами.
Над содрогающейся, в муках рождающейся и погибающей материей.
Над шелестом крон живого плодоносящего сада вечности.
Над несметными стаями звездных колесниц, лучшие из которых — будем надеяться, что их большинство — странствуют
 
 
  Средь времен без конца и края,
 
  В безызвестность устремлены,
 
  Нивы звездные засевая
 
  Лепестками вечной весны...
 
 
Худшие же захлестнуты азартом бесполезных гонок, завалены горою бессмысленных призов.
 
 
 Земная Дева в глухих горах Тянь-Шаня.
 
 Над последним пристанищем Архимеда в Сиракузах, у Ахейских зорот.
 
 Над сияньем Непрядвы и Дона.
 
 Над собакой, забытой хозяином и бегущей к нему сквозь ночную тайгу.
 
 Над сребристою елью, тянущей ветви к далекой небесной сестре.
 
 Над сибирской деревней Ельцовкой, где я появился на свет, чтобы дописать «Историю семиреченского хазачестза в песнях, легендах и поверьях».
 
 Над пирамидами, небоскребами, космодромами, термоядерными полигонами.
 
 Над дворцами торгашей-кровососов и халупами бедняков.
 
 Над селеньем в горах Карабайо, где пасется детеныш «Перуна» под присмотром дряхлеющего Владыки лунных ратников, у которого отняла единственного внука Властительница Лунного Огня.
 
 И хотел я. окликнуть Ту, что Меня Целовала В Яблоневом Саду. И боялся спугнуть удаляющееся виденье.
 
 И пошел ей тихо вослед.