200 дней на юг: автостопом из Москвы в южную Африку

Водитель взял меня в кабину (несмотря на то, что основная куча пассажиров находилась в кузове), и мы поехали на юг в наступающих сумерках, замечая уже не глазами, а телом, что дорога превратилась из асфальтовой в грунтовую.
* * *
Я люблю каждую страну, но каждую — своей особой любовью. Сегодня я опять по чувствовал себя принадлежащим к огромной всемирной семье людей.
Учёные предполагают, что именно здесь в Танзании, с её теплым и вкусным климатом, впервые зародился человек. По крайней мере здесь обнаружили остатки совсем доисторического человека. Древним людям здесь так понравилось, что они выжили и расплодились впоследствии по всему земному шару.
В закате и наступившей быстро темноте, навстречу нашему грузовику попадались разные люди, целые толпы людей. Велосипедисты, водоносы, женщины с корзинами на головах… И ведь спокойные какие эти танзанийцы! В Эфиопии бы заю-юкали сразу, увидев идущего или даже проезжающего мимо белого мистера.
В деревнях лежали большие груды зелёного фрукта, типа недавно выброшенного мною. Я не утерпел и спросил у водителя метод употребления этого фрукта.
Водитель остановился, приобрёл фрукт, и мы поехали далее, разъедая его. Всё оказалось просто — фрукт надлежало сначала разрезать на четыре или более частей; внутри, под толстой, твёрдой шкуркой находилась сочная мякоть, что-то среднее между апельсиновой и ананасной. В этой мякоти содержались большие, сантиметра в полтора, толстые косточки.
Наблюдая грунтовую, неторопливую дорогу, я думал, что до Килве мы будем ехать целую ночь. Но оказалось иначе — мы достигли некоторой деревни, где грузовик остановился на ночлег. Мне объяснили, что в этой деревне протекает река Руфиджи, через которую нет моста, а паром работает только в светлое время суток.
Вокруг скопилось ещё с десяток машин, а на противоположном берегу, казалось, и более. Я вылез. Деревня сия, окружавшая нас, при ближайшем рассмотрении оказалась торговым базаром, предоставлявшим в ночное время питательные услуги водителям, застрявшим у реки. Многочисленные лавки были освещаемы масляными коптилками и, изредка, светом фар новоподъезжающих машин. Водитель и его друзья, ехавшие в кабине, позвали меня на ужин и плотно накормили рисом с курицей, именуемой в Танзании "куку".
Собираясь ночевать, я поставил свою палатку прямо у торгового навеса на главной и единственной улице этой деревни. Всю ночь люди ходили мимо меня, разговаривали и шумели, но это не мешало мне спать.
10 ноября 2001, пятница. Дорога на Линди
Утром, как только солнце озарило окрестности, я собрал свою палатку, но паром и водители ещё не проснулись. Только в семь утра началось медленное движение грузовиков, которые, как бы потягиваясь после ночного сна, подползали к перевозу. Водитель дал мне монетку в 100 шиллингов:
— Закон этого парома такой, что в машине может ехать только один водитель. Все остальные люди должны заходить на паром пешком, покупая билет за 100 шиллингов. Возьми.
Я так и сделал, и, приобретя билет, переправился на другой берег, где в грузовик подсели и все наши вчерашние пассажиры. Интересно, если бы моей целью был спортивный автостоп, является ли это спортивным или неспортивным поведением? Наверное, наш друг В.Шарлаев избежал бы платного парома и переправился бы через речку заранее на "нерейсовой" лодке-долблёнке, которые сновали по реке в изобилии.
Мы ехали целое утро. Узкая песчаная дорога шла извилисто, а по сторонам её росли манговые деревья, все усыпанные плодами. Опять, как и вчера, вдоль дороги попадались люди, люди, люди, несущие корзины с фруктами, канистры с водой и другие ценные предметы. Наконец, достигли некоего поворота: водитель уходил с трассы налево, в Килву.
Мы тепло попрощались, я приобрёл на перекрёстке несколько бананов и тут же — о чудо! — стоял, поджидая пассажиров, следующий грузовик на юг. Нехорошо, что я с бананами, надо теперь вежливо предупредить о своей безденежности. Подбегаю к водителю с бананом наперевес.
  
— Здравствуйте! Угощайтесь бананом! Куда вы едете?
— В Мтвару, — отвечал водитель.
— О, как хорошо! — отвечал я. — Довезите меня, пожалуйста, до Линди! Только платить нечем, у меня есть деньги только на бананы! — предупредил я.
Водитель улыбнулся, я залез в кузов и вскоре грузовик тронулся, увозя меня и ещё каких-то женщин, сидящих в кузове на мешках.
* * *
Грузовик оказался очень шустрым. Мы ехали почти без остановок — только если кому-то надо было выйти или, наоборот, садился новый пассажир. В один из таких моментов машину окружили дети, протягивающие нам красивые корзинки, сплетённые из листьев. В каждой корзинке было килограмма полтора небольших спелых манго.
— Миа, миа, миа, миа! — кричали они наперебой, пытаясь продать сии комплекты всего лишь за миа (100) шиллингов. Но желающих не находилось.
— Хамсини, — проворчала толстая тётка, сидящая рядом со мной. И, о чудо, цена сразу упала до хамсини (50) шиллингов. Пассажиры обзавелись сими не бывало дешёвыми фруктами и в пути угощали меня ими.
"Вот так оно и начинается, — думал я, вспоминая неких улетевших из Аддис-Абебы товарищей, — немытыми руками немытые манго, а потом…"
Местность была заселена. То и дело попадались деревни и целые посёлки, причём в каждом населённом пункте была церковь, а чаще несколько. Большие, капитальные церкви выглядели довольно запущено. Я предположил, что в далёкие 1950-60-70-е годы деятели Ватикана собрали некую большую сумму на просветительскую и миссионерскую работу в странах Африки, и на всю эту сумму понастроили шикарных каменных и бетонных церквей. Но дальше дело хистианизации не пошло, церкви сии не пользуются спросом. Мечетей здесь значительно меньше, и не такие роскошные, но видно, что все они посещаются, все "в работе".
Наступил вечер. Трасса на юг вела вдоль моря. Слева над морем поднялась полная луна и отразилась в гладких чёрных водах Индийского океана. Так ехали долгое время. Наконец, вдруг, на повороте — вдали мигнули и показались тысячи огней (в большинстве, как оказалось, керосиновых) — вот он, там, город Линди!
Когда начался асфальт и город и грузовик остановился, я покинул его. Попрощался с водителем и отправился лицезреть ближайшую церковь, одну из нескольких монументальных церквей, что украшали сей город. Две англоговорящие танзанийки вызвались выкликать сторожа, и мы подошли к вратам.
Церковный сторож, которого тётки звали "аскер" (это означало "солдат", а вовсе не специалист по попрошайничеству), лысый, грустный, с маленькой головой, в которой не содержалось ни одного английского слова, но почему-то в длинном, почти до земли, фраке, вышел ко вратам. Лунный ветер дул с моря, и чёрный фрак сторожа развевался, делая сторожа похожим на грустного ангела тьмы.
Сторож впустил меня во двор и позвал священника (строгого англоговорящего мужчину лет сорока). По непонятным уже мне причинам тот не захотел вписывать меня на территории церкви, поручив сторожу отвести меня в иное место, где мне будет, якобы, предоставлен ночлег. Грустный сторож повёл меня через весь город, что мне не понравилось, и привёл меня в какой-то хотель, что мне понравилось ещё меньше. Посовещавшись с дирекцией хотеля, сторож вышел ко мне с ещё более грустным лицом и развёл руками. Я понял, что затея по вписыванию меня провалилась, и, не найдя никого англоговорящего, пошёл искать другие церкви.
Следующая церковь оказалась закрытой, и никого, ни сторожа, ни священника, найти мне не удалось. Третья церковь оказалась лютеранской, и там оказался целый гостевой дом. Я решил начать издалека и попросил воды, чтобы помыть ананас, который уже второй день ехал в моём рюкзаке (съесть его было негде, да и ножик я забыл в Дар-эс-Саламе, и даже почистить его нечем было). В гостевом лютеранском доме оказалась кухня, я помыл ананас, порезал его и даже пытался предлагать его присутствующим, но те отказывались, а доесть ананас в одиночку я не мог. Ночлег же и здесь оказался невозможен, ибо, якобы, самый главный начальник гостевого дома отсутствовал, а именно он-то всё и решал. Оставив лютеранам пол-ананаса, я отправился дальше, и при свете поднявшейся луны обнаружил огромный католический собор, возвышавшийся над южной частью города.