Запрещённый приём (ЛП)

Я уже думала о таких вещах на волне планирования свадьбы. В смысле, Жан-Клод бы никогда не пошел в поход с палатками по собственной воле. Даже если бы солнечный свет не представлял для него угрозы — он просто был не из тех парней, которые носят походные ботинки и рюкзак за спиной. Обуви на каблуках у него было больше, чем у меня. Внешний вид ему чертовски важен, а мне — не особо. Я даже не считала это проблемой, пока не выяснилось, что его планы на свадьбу сильно отличаются от моих. Будь он девчонкой, было бы проще. Тогда бы ему досталось восхитительное платье, а мне — смокинг.
— Вы двое молчите потому, что я здесь? — Поинтересовался Олаф.
Я моргнула и поняла, что даже не видела ничего вокруг: ни деревьев, ни машины, ни Никки, ни Олафа. Блядь, я не могу позволить себе витать в облаках рядом с Олафом. Тот факт, что я позволила себе забыться, когда он сидел рядом со мной, заставил мой пульс подскочить в глотку, а сердце — бешено забиться.
— Что я сделал такого, чтобы напугать тебя? — Спросил он, искренне озадаченный. Он даже не ляпнул ничего стремного, типа что ему нравится, как я пахну, когда напугана.
— Она позволила своему вниманию рассеяться, хотя ты сидишь рядом с ней. Она считает себя беспечной. — Ответил Никки.
— Ты сидишь позади нее. Буквально прикрываешь ей спину.
— Я, блядь, могу сама о себе позаботиться, и мой резерв должен прикрывать меня вовсе не потому, что я стала беспечной.
Я злилась на саму себя, и эта ярость хотела выплеснуться на мужчин, с которыми я ехала в машине. Это было нелогично, но гнев вообще редко бывает логичным. К счастью для нас, я работала над своей яростью в рамках терапии. Одному богу известно, что бы я сказала или сделала в ином случае — я могла навсегда испортить свои отношения с Никки или спонтанно пристрелить Олафа. Если до второго когда-нибудь и дойдет, я хочу иметь для этого веские основания.
Олаф бросил взгляд на Никки и спросил:
— Как ты понял, что именно ее огорчило?
— Я прочел ее мысли. — Ответил Никки так, словно не сделал ничего особенного.
Олаф продолжал смотреть на него, а не на дорогу. Мы все еще ехали ровно, машин поблизости не было, но…
— Ты за рулем. — Напомнила ему я. — За рулем, помнишь? Было бы круто, если бы ты смотрел на дорогу, Олаф.
Он еще секунду изучал Никки, потом повернулся назад к дороге.
— Машина отклонилась от курса?
— Нет.
— Анита нервничает в тачках. — Пояснил Никки.
Олаф кивнул.
— Я помню.
Механический голос в моем телефоне, который очень старался звучать, как какая-нибудь британская леди, сообщил, что скоро нам надо будет повернуть. Олаф сбавил скорость, чтобы присмотреться к дороге, но я ничего не видела, кроме кучи деревьев. Это было красиво, но я внезапно словила приступ клаустрофобии, как будто дом или дорога могли позволить мне хоть немного расслабиться.
— Ты слышишь мысли Аниты? — Спросил Олаф.
— Иногда, но ее чувства я улавливаю всегда. — Ответил Никки.
— Ты испытываешь их вместе с ней?
— Нет, но они влияют на меня.
— Как именно?
— Аните неловко, что мы обсуждаем ее вот так, поэтому я должен спросить, устраивает ли ее, что я конкретизирую ее состояние.
— «Конкретизирую»? Не припомню, чтобы тебе были известны такие сложные слова. — Заметил Олаф.
— Я теперь больше читаю.
Я сидела и размышляла о том, что чувствую по поводу этого разговора — помимо того, что мне от него неловко. Наконец, я сказала:
— Ответь на вопрос Олафа. Посмотрим, как пойдет.
— Я — ее Невеста. Очевидно, что моя работа — делать ее счастливой и беречь. Счастье здесь самая трудная часть.
— Потому что ты не понимаешь, как сделать ее счастливой?
— Нет, это я очень хорошо понимаю, и я это делаю. Если я заставляю ее чувствовать себя несчастной, то мне становится так больно эмоционально, что это ощущается почти физически — до тех пор, пока я не исправлю ситуацию. Вот сейчас ей неловко слышать от меня такое, но она велела мне ответить на твой вопрос, так что тут есть свои сложности.
— Это звучит… ужасно. — Заметил Олаф. Он сбавил скорость, чтобы мы спокойно преодолели поворот.
 
— Я за всю свою жизнь не был так счастлив. — Сказал Никки.
— Но это счастье Аниты, не твое.
— Правда? Я не всегда вижу разницу, но я знаю, что чувствую себя счастливым. Я чувствую, что меня любят и что я в безопасности. Я чувствую себя так, как должен чувствовать себя в семье, будучи ребенком — ну, или как они это показывают в кино и на семейных собраниях в школе. Я всегда ощущал себя изгоем, или, может, другие семьи притворялись на публике, что они счастливы, лучше, чем моя. Пока я не встретил Аниту, я не верил ни в семью, ни в любовь.
— Мы оба социопаты. Ты не можешь чувствовать такие вещи. — Возразил Олаф.
— Я сперва тоже так думал, но что-то в нашей связи с Анитой открыло для меня эти чувства.
— Никки говорит, что я для него — Джимми Крикет (сверчок — прим. переводчика), как в «Пиноккио». — Заметила я.
— Я знаю «Пиноккио». — Сказал Олаф.
— Прости. Ты не всегда понимаешь отсылки, которые я использую.
— Это правда. Спасибо.
— Не за что. — Ответила я.
Дорога расширилась, и мы внезапно оказались в небольшом пригороде, который походил на миллионы других, точно таких же, разбросанных по всей стране, вот только вечнозеленых деревьев здесь было так много, словно кто-то построил кучку домов посреди национального парка.
Я размышляла о том, как здесь красиво, когда Олаф поинтересовался:
— Могу я коснуться твоей ноги?
Он спросил разрешения, как я его и учила, но я не хотела, чтобы он меня касался. Если я позволю себя коснуться, то реально дам ему разрешение, или просто сделаю это под принуждением?
— Твое тело говорит о том, что ты напряжена. Я ничего не сделал.
— Ты спросил разрешения, и это здорово. Я это ценю, но мы сейчас на работе, и я не ожидала, что ты попросишь меня о каких-то романтических штуках, так что это застало меня врасплох.
— В чем проблема? Никто из тех, с кем мы работаем, нас не увидит сейчас, и это не повредит нашему профессиональному имиджу. Никки будет все равно.
— А может и не будет. — Подал голос Никки.
— Почему тебе будет не все равно, если я положу руку ей на бедро?
— Потому что ей не все равно, и она не хочет, чтобы ты это делал.
Я добавила:
— Я обычно не даю лапать меня за ноги раньше, чем через пару свиданий.
— В твоей жизни столько людей, и ты все еще следуешь таким строгим правилам? — Олаф бросил взгляд на меня, наполовину следя за дорогой.
Я вздохнула. В его словах был смысл.
— Все зависит от человека и отношений.
— Ты так много думаешь обо всех своих отношениях? — Уточнил он.
— На самом деле, да, но ты первый начал угрожать, что похитишь меня, изнасилуешь, будет пытать и убьешь, так что я не очень хорошо понимаю, в какую категорию тебя запихнуть, если речь идет о свиданиях. — Я позволила своему смущению превратиться в сарказм.
Олаф либо его не понял, либо просто проигнорировал. Он достаточно хорошо меня знал, чтобы понимать, что я начинаю умничать, когда нервничаю, либо просто потому, что могу это сделать.
— Я понимаю, чем тебя это смущает. Ты для меня тоже в нестандартной категории, и это все усложняет. Я никогда не просил разрешения у женщины, чтобы прикоснуться к ней. Мне это не нравится, но я стараюсь узнать правила обычных свиданий. Ты сказала, что я должен понять основы принципа согласия, и я стараюсь это сделать.
— Ты правда стараешься, Олаф, правда. Ты пиздец как меня удивляешь своим усердием в этом вопросе.
— Спасибо, что заметила.
— Но если я скажу: «Да, потрогай мое бедро», только потому, что ты хочешь меня потрогать, а не потому, что я хочу, чтобы ты меня потрогал, будет ли это согласием, или я просто позволю тебе заставить меня согласиться? И если я соглашусь при таком раскладе, не будет ли это принуждением?
— Это очень замысловато. Я не знаю, что тебе сказать.