Сказки Бурого Медведя

— Не… не… не надо! — взмолился стражник.
Замерла в воздухе рука, в каменный кулак сжатая, будто в раздумье.
— Пшёл вон с глаз моих! — Отшвырнул, как кота помойного.
Стражник подхватил копьё, которое так и забыл применить, да убрался куда подальше, кровь с лица вытирая. Ну его, этого кметя княжьего, все они с кривой головой.
Для наилучшего расследования смерти отца Патона отец Мигобий решил узнать как можно больше разных сведений и для этого вызвал к себе недавно приехавшего отца Карлиона. Был он сух, ростом мал и согнут наподобие коромысла, будто всё время кланялся.
— Надлежит вам, отец Карлион, опросить всех соседей, друзей и подопечных ведьмы. Вызнать всё что можно, даже если это будет рассказ о том, как она пироги в печи пекла. Варвары злы на нас, поэтому возьмите десяток стражников на всякий случай.
— Сделаем, господин! Слушаюсь, господин!
Взял отец Карлион десяток стражников да отправился сведения добывать. Поговорил с одним, с другим, третьим, пошёл в дом к вдове Нелене. А той приспичило дочку годовалую обмыть, да баню топить долго, а где в доме жарко да вода горячая рядом? Конечно в печи русской. В самом устье жар не сильный, зараз малютку искупать ничуть не обжёгши можно. Уже не раз она так делала, да и не только она. Почитай все так детей мыли. Печь-матушка, она для многих дел годна, все и не перечтёшь. Посадила она дочку на деревянную лопату, чтобы об камни горячие не обжечь, да в печь и стала засовывать. Тут-то отец Карлион в дверь и вошёл…
Знал он, что от русской печи греются, знал, что еду в ней готовят, не раз видел, как поросят да кур в ней запекают, как оттуда горшки с едой достают. А как увидел, что баба ребёнка в печь запихивает, аж оторопел поначалу. А потом как заорёт:
— Лудоедка! Стража! Хватайте её!
Неленя от неожиданности испугалась, лопата в её руке дрогнула, накренилась, а дочка ручонками взмахнула да на камни горячие и упала. Закричала обжёгшись! Тут стража ввалилась, увидала бабу перепуганную, ребёнка в печи орущего да отца Карлиона, вопящего:
— Ведьма! Лудоедка! Хватайте её!
Кинулись стражники на вдову, схватили да в темницу поволокли. А отец Карлион девочку из печи выхватил, в плащ завернул да к отцу Мигобию в больницу побежал от ожогов лечить. Выскочил он во двор, а там уж люди, шумом привлечённые, сбегаться начали. На стражников орут — куда мол, бабу тащите? А ты куда, хмырь заморский, девчонку волокёшь?
— Она лудоедка! — закричал отец Карлион. — Она девошка в печ зажарить хотель! Вот смотрите! Ожоги остались! Если би я не успель вовремя, так и села би она девку сию!
Открыл он плащ, показал ожоги на девочке, а там уже и пузыри надулись. Ахнул народ! Да что же это творится-то?
— Неленька! Ты что, ополоумела совсем, что ли? Как Полесь, муж твой, на охоте пропал, так и вовсе из ума выжила?
А Неленя бедная с глазами, в ужасе выкаченными, никак в себя не придёт с перепугу:
— Да я… да он… Я…
— Ташите в темницу лудоедку проклятую! — заорал отец Карлион.
Рванули её стражники, а люди стоят как громом сражённые, рты пооткрывав. Это где ж видано, чтобы собственное дитя, кровь родную, да на еду изжарить? Вот дошла баба без мужа…
Малёк домой уже под утро прибежал, матушке рассказал, что как было, да в деревню собрался. Погоревала Калина да отпустила сына. Хоть и мал он, да ведь больше и некого послать. Дала ему серебра кусок, что Яробой оставил, да наказала:
— Бегом много не набегаешь. У ворот городских постой, как поедет кто в ту сторону, так и пристройся к нему. И силы сбережёшь, и заступа хоть какая будет. Так, где бегом, где верхом, где на телеге, и доберёшься до деревни. А там дедушка тебе поможет.
Завязала ему пирогов в узелок да в путь-дорогу и отправила. А сама всё стояла на улице да слёзы утирая, рукой вслед махала.
Долго ли, коротко ли, а добрался Малёк до деревни, к вечеру уж и сам не помнит какого дня. Дедушке всё рассказал и просил к Дубу его проводить.
— Так ить зима же на дворе! Спит он.
— Главное, что не помер, а спящего и разбудить можно! Пойдём, деда! Времени мало у меня! Яську того и гляди сказнят.
 
— Ты на себя-то давно глядел? Похудал весь, еле на ногах стоит, в чём душа держится. А всё туда же, в лес побежали. Ты пойми, дурья голова, коли ты пропадёшь, так и она пропадёт. А потому тебе обязательно дойти надо. А какая ходьба без еды да отдыха? Вон каши горшок, вон печь. Ешь и спать. А я покумекаю, что сделать можно, и уж потом не обессудь, а жалеть тебя не буду.
— Нечего меня жалеть, я уже большой.
— Большой, большой. Только глупый ещё. — И видя, что Малёк снова рот раскрыл сказать что-то, гаркнул: — Брысь за стол! И не перечить мне!
Не успела ещё одна лучина догореть, как горшок уже опустел, а Малёк на печке сладко посапывал.
Яробой после разговора с Ясной остаток ночи так и не заснул. Всё крутился да ворочался. Думы всякие думал, так до утра и долежал без сна, а утром все оставленные в городе князем кмети, при параде, с начищенными доспехами и сверкающим оружием наголо, вышли на обряд посвящения в веру.
Отец Мигобий встал перед строем и велел тем, кого сегодня в гридни посвятят, отойти к стене. Набралось пять счастливчиков, в том числе и Яробой. Ещё вчера он был бы счастлив и весел, а сегодня что-то мешало, не давало радоваться и тяготило.
— Чего хмуришься? — толкнул его локтем стоявший рядом Трель. — Не волнуйся, это не варварские испытания, тут все выживут!
— Хм, нашёл забаву — воина смертью пугать.
Отец Мигобий развернул свиток, с которым вышел, и церемонно подняв его напротив лица, прочёл:
— С сего дня воину, принявшему новую веру и ставшему княжьим гриднем, выдаётся полный доспех и конская сбруя, кои будут в его владении, доколе он служит князю.
— Ур-р-а-а! — радостно прогремело над строем.
Только Яробой ещё больше нахмурился. Вот начался обряд, вот пастыри молятся сломанному древу, вот поют гимны. О, сломанное древо, скорее бы всё это кончилось… Наконец приступили к посвящению. Вот выходит Тур, становится на колени. Небольшого роста, но с широченными плечами и здоровенными ручищами. Он всегда становится в передних рядах строя, потому что один из самых сильных и часто, выставив вперёд щит, продавливает строй врага, вовлекая в образовавшуюся брешь своих, которые уже рубят направо и налево, быстро приближая победу. Отец Мигобий кропит его водой и накрывает голову широким рукавом.
— Властью, данной мне сломанным древом, нарекаю тебя в честь святого Маркония, день памяти коего вчера был. Возрадуемся, люди!
Следующим Свист вышел, он луком владеет как мало кто другой и много раз шутил, что враг сначала его стрелу в глаз получает, а потом свист её слышит. Если уже может, конечно.
— Властью, данной мне сломанным древом, — опять слышен голос отца Мигобия, — нарекаю тебя в честь святого Пипесония, память о коем мы отмечаем сегодня.
Вот и сосед Яробоя, Трель, часто развлекавший всех игрой на свирели и рожках, которых у него было чуть не десяток, стоит на коленях перед отцом Мигобием.
— Властью, данной мне сломанным древом, нарекаю тебя в честь святого Комрилия, день памяти коего будет завтра. Возрадуемся, люди!
Яробой даже не заметил, как ноги вынесли его к отцу Мигобию, опомнился только когда на колени встал.
— Властью, данной мне сломанным древом, — невыносимо скрипит над ухом голос отца Мигобия, — нарекаю тебя в честь святого отца…
Яробой вскинулся на ноги так, что отец Мигобий едва не отлетел в сторону. Лицо его пылало гневом, который быстро перешёл в замешательство.
— Простите, отец Мигобий, не могу я! Не готов, наверное, — проговорил Яробой сдавленным голосом. После чего отошёл и понуро встал в общий строй.
После обряда, когда вся дружина отправилась в трапезную пировать, отец Мигобий позвал Яробоя в свои покои.
— Что случилось, воин? Ти ещё вчера горел желанием стать княжим гриднем, а сегодня в тебя прямо бес вселился!