Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

И он и в самом деле прошел еще совсем немного вдоль хором, это теперь в сторону кормового дворца, а там остановился у еще одного, малого, так называемого медного теремного, крыльца и спросил у стоявшего на нем сторожа, не здесь ли живет боярский сын Самойла Колобов с женой Марьей и сыном Петрушей.
– Здесь, здесь, – сказал сторож, – а что?
– А вызови его ко мне, – сказал Маркел, – у меня до него есть дело.
– Э! – сказал сторож веселым голосом, потому что он был выпивший. – Я этого не могу, потому что они всем семейством, а у них еще две дочери, уехали к Самойлову брату за Волгу. Это там, где Введенский монастырь, там у Самойлова брата подворье, и они только завтра оттуда вернутся, а что?
– Так, ничего, – сказал Маркел, после чего сразу спросил: – А Волоховы где живут?
– А Волоховы, – сказал сторож и нахмурился, – здесь больше уже не живут и жить больше не будут.
– А где будут? – спросил Маркел.
– Может, и нигде, – сказал сторож, – но пока она живет у Битяговских. И больше, – добавил, – меня не цепляй! Не отвлекай меня, я сторожу!
Но Маркел на это не обиделся, а поблагодарил сторожа на добром слове и пошел. И он и в самом деле вначале вышел из кремля, а после перешел через площадь, где было уже много выпивших и где возле торговых рядов ладили уже какое-то представление, а дальше перешел через ручей, поднялся на горку и там, на Ильинской уже улице, подошел к уже знакомым ему воротам. Вот только когда он в первый раз их видел, они были широко раскрыты и во дворе был виден народ, стоявший вокруг двух гробов, а в самих же воротах стоял недобрый человек, а с ним еще двое таких же, и в рукавах у всех троих были ножи. А теперь эти ворота были плотно закрыты, а изнутри, наверное, еще и накрепко закладены. И со двора и из самих хором никакого звука слышно не было. И это при том, что вокруг везде гуляли, ведь же была Троица. Подумав так, Маркел перекрестился, ощупал нож и постучал в колотушку. Скоро у него спросили громким грубым голосом:
– Кто там? Кого принесло?!
Маркел сказал:
– Маркел, стряпчий Разбойного приказа, хочу увидеть Волохову Василису, вдову боярина Алексея Никифорова сына Волохова.
– Зачем она тебе? – еще грубей спросил тот голос.
– Хочу расспросить ее, – сказал Маркел, – и записать, как она скажет, и выписать ей через это послабления и снять наветы, если таковые есть.
– Нет на ней никаких наветов! – быстро сказал тот же голос. – И расспросов с нее снимать нечего! С нее их уже снимали, и пошел отсюда вон, скотина!
И с этими словами тот человек из-за ворот вдруг резко открыл дверцу и даже сунулся было к Маркелу! Но Маркел уже выставил нож! Прямо ему под нос! И тот человек сразу убрался. А Маркел сказал:
– Где тебя еще увижу, нос отрежу! – И сразу добавил: – А боярыне своей скажи, что я ее из-под земли, когда мне будет надо, достану! А пока живите! – и резко развернулся, и пошел себе по улице обратно. Шел и думал, что крепко он их разозлил, они его теперь в покое не оставят, значит, не нужно будет их искать, а они теперь сами всегда будут у него под рукой, а это очень удобно.
И так оно впоследствии и оказалось! Но сперва Маркел шел просто прямо и думал, что он идет к себе в холопскую. Да только когда он стал спускаться с горки, то есть когда уже сошел с Ильинской и шел к ручью, он вдруг подумал, что так не годится, что и так он уже который день над этим делом бьется, а ничего добиться не может, а вот сейчас бы взять да повернуть да допросить Авласку, и дело, глядишь, и стронется, а почему бы и нет?! Подумав так, Маркел остановился, развернулся и пошел почти обратно, только немного беря вправо, к Волге, то есть туда, где на горе стол кабацкий двор, и там было шумно и людно, и так же было и вокруг двора, а уж как там внутри стоялой избы тесно, подумал дальше Маркел, так и представить далее трудно! А как представил, так даже, не сдержавшись, облизнулся и уже просто честно подумал, что надо и честь знать, бросать дела и пропустить за праздник чарочку, а то прежние обеденные чарки из него давным-давно выветрились.
 
И вот с такими, да и другими подобными мыслями Маркел подошел к раскрытым настежь воротам кабацкого двора, возле которых прямо на земле сидел крепко выпивший Григорий, а рядом с ним другие люди, тоже все нетрезвые. Также и дальше по двору народ где сидел кучками, а где уже лежал, а где и как ни в чем не бывало расхаживал туда-сюда. Много было там посадских, но немало и стрельцов. А что, думал, глядя на стрельцов, Маркел, царская служба не постриг, пей, если душа просит. И вот с такой мыслью он поднялся на крыльцо, вошел в черную избу и осмотрелся.
Но осматриваться там было непросто, потому что теснота там была просто страшная, так что Маркел зря осматривался, потому что никого знакомого он так и не увидел – ни Авласки, ни Карпа, ни своих подьячих. Вот только одно ему почудилось – будто мимо него сзади проскочил к стойке (и сразу за стойку) тот самый человек, который только что так недобро принимал его у Битяговских. А, подумал Маркел радостно, это добрый знак, но при этом проверил, на месте ли нож, и тоже начал проталкиваться к стойке.
А там его уже как будто ждали. Большой Петр сразу широко ощерился, а Евлампий (а он стоял там же сбоку) громко, чтобы через других было слышно, сказал:
– О, вот кого с утра ждем-поджидаем! Ведь же обещал прийти! И мы и мерку тебе пробную придерживаем, и мерный хвост! – И с этими его словами (а он еще мигнул Петру) Петр выдвинул перед собой большую красную кружку, так называемый боярский достакан, а нему еще прибавил толстоспиного сушеного леща. Но Маркел угощаться не стал, а сказал:
– Нет, какая служба в праздник! Не стану я перемеривать. Да и не горит она.
– Горит, горит! – сказал Евлампий. – Да еще как! Недоразбавленная, знаю. Виноват, сколько назначишь, уплачу, а выпей! Выпей, сокол!
– После, – сказал уже серьезным голосом Маркел. – Не могу я пока что. Запряг меня боярин, вот что, – сказал он уже почти с горечью. И тут же с той же горечью, но еще и поспешно добавил: – Надо у тебя, Евлампий, кое-что спросить. И это мигом! – продолжал он уже быстрым голосом. – Айда в белую!
– Э! – сказал Евлампий. – В белую! Да сегодня такое творится, такое! Нет, в белой нам тоже покоя не будет. А ты проходи сюда! – добавил он тут же. – Петя, отбрось доску!
Целовальник отбросил доску, и Маркел прошел к ним за прилавок, а там Евлампий сразу взял его под локоть и сказал:
– Есть место тихое! Вот там и сядем!
И не успел Маркел опомниться, как он уже повел его за поставец, а дальше в дверь, а там через какой-то тесный закуток и дальше уже вниз по лесенке, при этом беспрестанно приговаривая примерно такие слова:
– Много их сегодня, черт бы их подрал! А толку! Только под запись и берут, себе в ущерб торгуем, так в Москве и расскажи. Бедует, расскажи, Евлампий, последнее с себя снимает, а народу праздник, и Евлампию от этого легче. Видел, как понапивались, ироды?! И им еще дай закусить! И разнеси их после по домам, а уже ночь, а улицы закрыты, на рогатках сторожа, и все смеются: куда ты, Евлампий, кого несешь, пусть бы там и валялся, свинья, а нам здесь такого не надо! И не берут. Вот так!
На этих словах они как раз пришли. То есть уже внизу остановились перед дверью, Евлампий ткнул в нее, она открылась, и они туда вошли. Там, в той подземной каморе, в стене над столом горела лучина и в этом ее кривом свете были видны двое, сидящие за тем столом, а между ними был кувшин и там же чарки и закуски всякие. Эти сидящие смотрели на Маркела и пока молчали. А Маркел смотрел на них и видел, что один из этих сидящих был из себя широкий и высокий, как медведь, и с виду такой же злобный, а второй был, напротив, щуплый и приветливый, он как блаженный улыбался, и даже борода у него была реденькая и коротко подсеченная. Маркел снял шапку и сказал:
– Здорово живем.
Щуплый ответил:
– Здорово.
А второй, злобный медведь, тут же прибавил:
– И со святыми упокой!