Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
Но без команды не стрелял. А ляки остановились дальше обычного, то есть так, чтобы до них было не дострелить из пищали, и заложили стрелы в луки. Кучкупы пробежали между ними с головнями, стрелы ярко загорелись, потом ляки выкрикнули «гай!» – и стрелы полетели к крепости. И пока они летели, ляки ещё раз стрельнули, потом ещё, потом ещё. Всего они стрельнули пять раз, развернулись и пошли обратно. А стрелы одни впивались в стену и поджигали её, а другие перелетали во двор – и там шипели на снегу. Стена кое-где начала гореть. Сверху, с подмостей, её пытались загасить, но это получалось не везде.
А потом кое-как получилось. Ляки к тому времени давно уже ушли, и опять из леса стало слышно, как воют шаманы, грохочут бубны, кричат воины.
Так их прождали с полчаса, не меньше. Потом опять вышли ляки с кучкупами, стрельнули несколько раз горючими стрелами, подожгли стены и ушли, прежде чем наши опомнились. Да, и ещё: на этот раз пожару было больше.
Потом, уже перед самым заходом солнца, из лесу вышел сам Лугуй, встал так, чтобы до него не дострелили, и стал кричать, чтобы ему отдали Берёзов, а не то, сказал, он всех сожжёт и отправит к Великой Богине на пир. На что Волынский засмеялся и спросил, чего он сразу не отправил. Мы, сказал Волынский, с удовольствием попировали бы, а то целый день стоим здесь голодные, холодные. Лугуй на это разъярился, закричал, что сейчас он нам устроит пир, развернулся и ушёл.
И только он скрылся в лесу, как оттуда снова выскочили ляки, теперь уже сотни четыре, не меньше, и с ними с полсотни кучкупов с горящими головнями, и все они побежали вперёд, они, наверное, хотели нас поджечь в упор…
Но тут Волынский дико крикнул «Пли!» – и вместе со стрелецкими пищалями стрельнула и наша затинная пушка дьяка Арсентия, стрельнула полупудом дроба, в самую толпу! И вот тут вогулам, вместе с сенгеповыми остяками, мало не показалось! Поразрывало их на клочья и поразметало во все стороны! А сколько было дыма, грохота! Войско напугалось и остановилось, Волынский снова крикнул «Заряжай!» – и тут войско дрогнуло, развернулось и побежало обратно. Наши кричали радостно и, кто успел, стреляли войску вслед.
А после войско забежало в лес и там затаилось. Тем временем начало быстро смеркаться. Никаких огней из леса видно не было и никаких шумов не доносилось. Нашим принесли поесть прямо на стены. Начал подниматься ветер, запуржило. Это, весело сказал Кузьма, Великая Богиня от них отвернулась, не пойдут они сегодня больше, стрелы в такую непогодь не загорятся, пожар не устроишь.
И Маркел с Кузьмой пошли к себе. Так же и стрельцы ополовинились, то есть половина их осталась на стенах, а вторая половина ушла отдыхать.
Когда Маркел и Кузьма подходили к воеводским палатам, Кузьма показал на воеводские окна. В них было темно. Кузьма понимающе хмыкнул. А Маркел вспомнил Параску. А после почему-то Золотую Бабу, когда она сидела голая. И сразу же подумалось: ох, грех какой, она же – бесовство некрещёное.
Но дальше думать было некогда, они вошли в хоромы, поднялись к себе. Время было позднее, но спать ещё не хотелось. Зажгли лучину, сели играть в зернь. Играли не очень охотно, а больше с оглядкой. Маркелу всё время казалось, что их кто-то подслушивает, вот он и сам то и дело прислушивался. Так они играли часа два, у Маркела лоб опух от щелбанов, Кузьма сидел довольный, подхохатывал.
Вдруг громыхнула пушка. После закричали наши. Или вогулы? Кто их разберёт! Маркел с Кузьмой вскочили, наскоро оделись и кинулись во двор.
Во дворе было полно народу, все кричали, бегали туда-сюда, как на пожаре. Так тогда и был пожар, на той дальней стене. Полыхало знатно! И там же стреляли, рубились. Маркел с Кузьмой кинулись туда.
Там было так – тын горел сверху донизу брёвен на двадцать, не меньше, а возле брёвен и на брёвнах мелькали вогулы. И эти вогулы были в латах, с саблями, то есть отыры, а не ляки с ножами и луками. Но, правда, и все наши стрельцы были с бердышами, а что такое сабля против бердыша?! И наши теснили отыров, теснили – и вытеснили, загнали на горящий тын, а после и сбросили с тына, и сами следом за ними попрыгали на ту сторону, в ночь, в темнотищу несусветную, и там продолжали рубиться. Вёл их Змеев.
А Волынский, как уже после узнал Маркел, тогда взял с собой сотню стрельцов, вышел через ворота, прошёл вдоль стены и ударил отырам в спину. Отыры побежали. Наши, и с той, и с этой стороны, начали тушить стену и мало-помалу потушили. Крики стихли. Волынский вернулся в ворота, подошёл к пожарищу и сказал, что он так и думал, что Лугуй так просто не уймётся, но вот зато теперь будет молчать до самого утра. Так что, продолжал Волынский, он теперь тоже немного отдохнёт. После развернулся и пошёл к хоромам.
Пошли и Кузьма с Маркелом. Но придя к себе, играть в зернь уже не стали, а постелились и легли. Кузьма начал рассказывать о том, как они в прошлом году брали Берёзов, тогда ещё Сумт-Вош, и сколько тогда народу полегло, и как Волынский лез на стену, как ругался…
И заснул, вначале тихо, а потом с громким прихрапыванием. А Маркел лежал, вспоминал прошедший день и думал, что вот и опять он ничего для своего дела не сделал, вернётся с пустыми руками – князь Семён оторвёт ему голову. Но не по-настоящему, конечно, слава богу, так что было бы очень хорошо вернуться хоть с пустыми, но всё же целыми руками, потому что тут же понятно, вогулы не уймутся, пока не возьмут Берёзов, а у нас нет должной силы его отстоять, так что нас может спасти только чудо. С этой мыслью он перекрестился, трижды прочёл «Отче наш», закрыл глаза и мало-помалу заснул.
Глава 31
Назавтра утром всё началось сначала: вогулы выходили из леса и стреляли горючими стрелами, а наши им отвечали из пищалей и из пушки. Но стрельбы было немного, потому что день тогда выдался ненастный, переменчивый – то поднимался ветер и дула пурга, то наступало затишье, и тогда мы и они стреляли, но без особой удачи.
Когда Маркел с Кузьмой вышли из воеводских палат, было уже совсем светло. Маркел осмотрелся и подумал, что опять ему, как идолу, надо будет весь день торчать посреди крепостного двора…
Но тут Кузьма вдруг протянул ему свою пищаль и сказал, что пусть Маркел идёт вместо него, потому что воевода так велел. Маркел пожал плечами, взял пищаль и пошёл дальше. А Кузьма по-прежнему стоял посреди двора. Маркел поднялся прямо на надвратную башню, остановился неподалёку от Волынского, – а тот опять был в шлеме и в кольчуге, – зарядил пищаль и начал смотреть в поле, на вогулов. А иногда, вместе со всеми, и постреливал. И также иногда, но это уже только один, Маркел оборачивался во двор и смотрел на Кузьму, который по-прежнему стоял неподалёку от воеводского крыльца и поглядывал то по сторонам, то в небо. Чего это он там, в небе, высматривает, настороженно думал Маркел, неспроста это, ох, неспроста!
И Маркел не ошибся. Вначале из-за леса налетела стая воронья и начала кружить, но не над полем, где там-сям лежали убитые, а прямо над крепостным двором. Никто, конечно, не обращал на них никакого внимания, потому что вороньё в такое время – дело самое обычное, вороньё всегда чует поживу… А вот Кузьма, тот нет, тот не сводил с них глаз, и так и вертел головой, а потом даже снял шапку, чтобы не мешала. А вороньё ещё немного покружило, а после полетело опять к лесу, прочь. Один только здоровенный ворон продолжал кружить, теперь уже прямо над Кузьмой…
А потом вдруг сделал полукруг и снизился, подлетел к крыше, там забился куда-то под стреху – и как пропал! Кузьма сразу надел шапку, подбежал к крыльцу, вбежал в хоромы и тоже пропал. Э, только и подумал Маркел, вот оно что! И только он хотел было отставить пищаль, как сперва скомандовали целиться, и он прицелился. Потом, тоже по команде, он стрелял. Потом надо было ждать, когда рассеется дым. И вот уже только после этого Маркел смог обернуться и увидел, что Кузьма бежит к ним по двору и держит в руке что-то блестящее.