Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
И вдруг впереди опять увидел конных. Свернул в переулок. Там снова перебрался через тын, метнулся по дворам, опять заскочил в переулок, стараясь держать так, чтобы выбежать к мосту, но как назло получалось, что он всё больше забирал вправо и вправо, пока не забежал в такую тесноту, что и бежать-то было уже некуда. Трофим остановился, осмотрелся…
И окаменел! Ещё бы! Это же был тот самый закоулок, в котором он недавно встретил Шубу! Трофим прислушался. Издалека раздался колокольный звон. Как и в прошлый раз, подумал Трофим. Это знак. Да только теперь Шуба уже усмехаться не будет! Руки у него длинные – как грабли! А сам он – трёхаршинный. Больше ни о чём не думая, Трофим достал из голенища шило. Колокола ещё сильней ударили. Трофим сдвинул шапку на затылок, чтобы не мешала.
И тут из-за угла вдруг вышел Шуба. На этот раз он был весь в чёрном, шапка по самые глаза, а руки прятал в рукавах, их не было видно. Если бы не грозный взгляд да борода торчком, Трофим Шубу не узнал бы. Подумал бы, начальный человек опричный. Или, может, так оно и есть, опричный, тут же подумалось Трофиму, кто бы ещё здесь шастал? Трофим поднял шило…
А Шуба быстрым шагом подступил к нему, поднял руку, задрался рукав, из рукава вылезла рука с ножом, нож был здоровенный, мясницкий, и Шуба замахнулся им! Трофим пригнулся, проскочил у него под рукой – и изо всей силы всадил Шубе шило в бок! Шуба дико хыкнул, повернулся. Трофим вырвал шило и ещё ударил! И ещё! Шуба закричал, крик захлебнулся в бульканье, кровь хлынула у Шубы изо рта, Трофим толкнул его, Шуба свалился в снег, Трофим вскочил на него…
И тут услышал сзади крики, гиканье, топот. Топот быстро приближался. Шуба хрипел всё тише. Щёки у него задёргались. Из глаза потекла слеза. Так тебе и надо, пёс опричный, подумал с радостью Трофим, ещё раз замахнулся шилом…
Но тут подбежали сзади, закричали матерно, схватили Трофима под руки, стащили с Шубы, отобрали шило, поставили на ноги, стали трясти. Трофим ничего не понимал. Он только видел – все вокруг одеты в чёрное, при саблях. Государев полк, подумалось, кромешники. Пресвятая Богородица, помилуй…
Да только чего было миловать? Трофима же не убивали и не мучили, а просто держали под руки, правда, держали крепко. А возле Шубы хлопотали. Это значит, разложили на снегу, положили под голову шапку, расстегнули шубу, потом кафтан, потом разорвали рубаху и открыли грудь. Она была вся в крови. Кровь стёрли рукавом. На груди у Шубы оказались знаки – два орла. Трофим не поверил собственным глазам! Сунулся вперёд…
Но ему тут же дали по бокам и осадили. А того, на снегу, заслонили. Обступили плотно, зашушукались. Трофим клацал зубами и шатался. Его всего колотило. Он думал: «Господи, кого же я убил! Я же отбивался, Господи! Я же не думал, Го…»
И он стал оседать на снег. Его встряхнули, сказали:
– Стой, пёс, покуда не убили!
Трофим подумал: может, так и лучше бы.
От тех, кто стоял вокруг Шубы (пусть Шубы, подумал Трофим, Шубы, конечно, Шубы!) – выступил один и подошёл к Трофиму. Это был приземистый, плечистый человек в высокой куньей шапке и с начальным посохом. Зюзин, подумал Трофим, обмирая. Он же много чего о нём слышал. Сейчас сразу убьёт, подумалось.
Но Зюзин – а это и был он, Трофим не ошибся, Зюзин спросил самым обычным голосом:
– Ты кто такой, холоп?
– Трофим Пыжов я, – ответил Трофим и утёрся.
– Здешний? – спросил Зюзин.
– Здешний.
– А это кто такой? – и Зюзин кивнул себе за спину.
– Знать не знаю, – ответил Трофим.
– А зачем ты его так?
– Не знаю, спьяну.
– А ну дыхни!
Трофим дыхнул. И тут же Зюзин пнул его под дых. Пнул очень сильно. Трофим потерял сознание и упал.
Очнулся он в какой-то яме. Ночью. Опять было темно и холодно. Ну и много ещё было всякого. И очень долго! Первым пришёл Зюзин, спрашивал: «Ты почему, подлец, назвался здешним, если говор у тебя московский? Ты почему, пёс, скрыл, что ты Гришки Шапкина подьячий, и что это он тебя сюда заслал?! Ты что, тварь, думал, мы не дознаемся?! Ты, гад, с Еремейкой Зубовым стакнулся, с вами ещё Ждан Тетерин был за старшего. Что вы, сволочи, затеяли? Какие гири и какой подпил? Шапкин, свинья, совсем ума лишился? На государя заговор, а им, дурням, гири, Ёган Немец! На виску тебя, сука, пять кнутов!» Таскали на виску, ставили в хомут, сажали на кобылу! Но Трофим терпел, не отступался, одно и то же талдычил: «Я, Трофим Пыжов, подьячий из Разбойного, послали меня сюда, в Новгород, по делу о подпиле гирь и велели затаиться, ибо одного у нас уже зарезали, а зарезал Шуба-вор, вот меня по Шубу и послали, а никакого иного воровства здесь мне не ведомо, купца Сыркова я не видывал и слыхом не слыхал, так же и в Софию я не хаживал, тем паче в тамошний алтарь, и никаких там челобитных я не читывал, и от других о них не слыхивал, и кто такой Юрка-злодей, не знаю»… И так далее. Невесть сколько дней-ночей вот так его трепали, не доставая из ямы.
А потом достали, глаза завязали, повели. Привели, слышно, шум, гам, надымлено, кто-то гогочет. Потом стало тихо. Потом глаза развязали. Трофим смотрит – ничего там почти не видно, только чернота и тени. Ну и огоньки ещё. Трофим стоит и не знает, что делать. Но тут его сзади кто-то взял за плечи, развернул. Трофим видит: прямо перед ним стоит стрелец без шапки и держит горящий смоляк. Справа и слева от того стрельца стоят ещё стрельцы и начальные люди, все в чёрных кафтанах. И с ними Зюзин. Все молчат.
И вдруг вперёд выступил царь, одетый, как и все. И ничего царь у Трофима не спрашивал! А просто осмотрел его – а Трофим был худой, грязный, в синяках, ободранный, – усмехнулся и велел:
– Вася, подай-ка.
Зюзин подал чарку. Царь взял её, понюхал, усмехнулся, передал Трофиму и сказал:
– Жалую тебя, мой верный раб Трофимка, этой чарой. Пей!
Трофим взял чарку (а не чару), руки задрожали, и он подумал: сейчас царь кивнёт – и все как кинутся!.. Но тут же подумал: нет, не кинутся, зачем кидаться, в чарке яд, и он сейчас помрёт. Ну, так ему и надо! Пей! Зачем царя Георгия убил?! Вот тебе за это яду! И разом выпил! И стоит, ждёт…
Все на него смотрят, усмехаются. Царь, тоже усмехаясь, говорит:
– Чего загоготали, ироды?! Над кем гогочете?! Над моим самым верным слугой! Вы двадцать лет по всей державе бегали и ничего не выбегали, а он шилом один раз ткнул – и всё готово!
Все молчат, стоят, рожи потупили. А царь говорит:
– Проси чего хочешь, Трофимка.
А Трофим молчит! Язык отняло! А царь:
– Ладно, – говорит, – и так бывает. Значит, у тебя всё есть, коли ничего не просишь. Ну да в другой раз попросишь. А чтобы я не забыл, что я твой должник, я тебя сейчас помечу.
И обернулся к Зюзину, протянул ему руку. Зюзин подал царю нож. Трофим сжал зубы. А царь подался вперёд и обкорнал Трофиму пол-уха. Трофим схватился за ухо, рука сразу стала вся в кровище. Царь ножом махнул – Трофим попятился. Его тут же схватили под локти и поволокли вон из палаты. Потом из палаты на крыльцо. Там Зюзин повернул его к себе, посмотрел прямо в глаза и сказал самым серьёзным голосом…
Ну, что сказал, то и сказал.
Через семь дней Трофим домой, в Москву, вернулся. Демьяниха спросила:
– Где ты был?
Трофим ответил:
– Не помню.
Шапкин его к себе призвал, начал расспрашивать. Трофим опять ответил:
– Ничего не помню.
– А ухо где ты потерял?
– Собаки обкусили. Пьяный был, в яме валялся, вот и обкусили.
Шапкин разозлился и прогнал его. Трофим ушёл.
Лето настало. Шапкина забрали и казнили. Тогда многих казнили. Трофим был в тот день на Красной площади, смотрел. Зюзин мимо ехал, подмигнул ему. Царь не подмигивал, проехал. Царь тогда был очень грозный. Люди в толпе говорили, что он в Новгороде крепко лютовал, Новгород стоит пустой, пограбленный, Волхов от крови красный. Так ли это? Трофим пожимал плечами, отвечал: «Не знаю ничего, не видел, я там не был». И в живых остался.
А следом за Шапкиным, на следующий год, казнили Мясоеда Вислого, который было заступил на шапкинское место. Или до Вислого ещё кого казнили? А до Шапкина? До Шапкина казнили новгородцев… И Георгия, старшего царского брата. И царь по нему, по своей родной кровинушке, не горевал. Ещё бы! Ведь по божеским и по людским законам царский венец – Георгию, царский посох – Георгию… А получил Георгий только шилом в бок! А Ивану – и венец, и посох! Да только много ли добра было ему от посоха? Чем царь сына старшего убил? Вот как Господь Ивана наказал! И Иван про это знает, оттого его и крутит так.