Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Но, тут же подумалось, и Зюзин тоже понимает, что ему так лучше. Поэтому он скажет: «Что это такое? Мы тут все ходим под Богом, а он прохлаждается? Не быть тому!» И велит завтра с самого утра достать. Да и царь утром проснётся, сразу спросит: «Где тот пёс смердячий, который мне вчера дерзил, приведите его сюда да потешьте меня!» Потому что в иное время царь сам сюда пришёл бы тешиться, а тут занемог, вот и велит, чтоб привели. И приведут! Царь сразу начнёт срамить Трофима, говорить, что как же ты, как будто какой нехристь, посмел мне такое говорить вчера?! А ну, скажет, Ефремка, чего даром мою рубаху носишь, а ну давай отплачивай, потешь меня! Ефрем ему тут же поклонится, снимет у себя с головы ремешок, а он у него всегда повязан, чтобы волосы в глаза не лезли, – снимет и повяжет Трофиму, возьмёт ложку, всунет её под ремешок, а потом начнёт накручивать. Ремешок начнёт давить, кожа на лбу и за ушами лопнет, начнёт хлестать кровь, голова начнёт трещать, Трофим выпучит глаза, а Ефремка знай себе крути, Трофим уже орёт как оглашенный, а царь смотрит на него и усмехается. А после говорит…
Трофим мотнул головой и подумал, что надо думать о другом. О чём? Да о чём хочешь. Можешь что угодно задумывать, всё равно ведь темнотища, ничего не видно. Так, может, он сейчас и не в колодце, а, может, он в своих сенях лежит? А почему в сенях, почему до лавки не дошёл? Как почему? Шёл, шёл и завернул к Демьянихе. И кто Демьяниху осудит? Она же баба одинокая, вдова. Ну и зайдёт, бывало. А у Демьянихи всегда и пироги, и чем запить, и вообще. Вот так! Гапка это терпела, терпела, а однажды вот так ночью, в такой же тьме, Трофим с Демьянихой вдруг слышат: бах-бабах! бах-бабах по двери! Уже давно за полночь, а эта чувырла рубит топором, кричит: «Трофим, пёс проклятый! Лучше не выходи, зарублю!» Ну, он и не стал выходить, он же не враг себе. Его через подпол выпустили. Он вылез из подклета, смотрит: луна светит, видно далеко, Гапка на Демьяновом крыльце стоит, кричит, чтобы Трофима вызвали, а он, Трофим, боком-боком вдоль тына – и дальше по лесенке к себе, и уже взялся за дверь…
Как ему вдруг сзади обухом по голове шарах! – и он через порог ввалился к себе в сени и лежит, и ничего не помнит. А дверь открытая стоит. Дело было зимой. Ох, и замёрз он тогда! Долго он тогда лежал, как ему после рассказали. Сейчас у него только одна нога мёрзнет, та, которая без сапога, а тогда он весь продрог. Если бы Гапка не одумалась, так бы и околел. Но посреди ночи вдруг почуял – его волокут. Прислушался – а это Гапка. А он – как мешок. Ни рукой, ни ногой не шевельнуть, и голова в крови, и кровь засохла. А Гапка его дальше волочёт. Заволокла в горницу, на лавку взвалила, укрыла и ещё сама рядом легла. И вот она лежит, в слезах вся, причитает: «Царица Небесная, спаси его, век буду на Тебя молиться, не дай ему, дураку, помереть, не виноватый он, опоили его, обнесли, обкурили». А он лежит как мёртвый! Только голова гудит. Так всю ночь и пролежал. Только утром и продрал глаза, когда Мартын, князев дворский, пришёл, начал им в дверь стучать и костерить: «Скоты поганые, никому всю ночь не дали спать, князь на вас гнев положил, сошлёт вас в дальнее село!» Только тут Трофим очухался, смотрит – он дома, рядом лежит Гапка, глазами лупает, молчит. А что ей говорить, они же не венчаны, она и так должна быть рада, что он её из дому не гонит. Кто она? – никто, а он – царев стряпчий, он у себя в Приказе второй человек после князя Михайлы, да и что князь? Он туда неделями носа не кажет, тогда Трофим первый, над ним только царь…
И как только вспомнил про царя, так сразу всё исчезло. Опять стало темно и холодно. Трофим сидел в сухом колодце, в Троицкой башне. Глухая ночь. Набрехала Мотька, тварь поганая, никакого выхода отсюда нет, думал Трофим. Здесь есть только один лаз – сверху, и там, наверху, стоят зюзинские люди, они утром сюда спустятся, обвяжут Трофима верёвками, поволокут наверх, а там опять через двор, а после мимо царского крыльца. Трофим начнёт кричать: «Куда вы, ироды? Меня царь ждёт, он сам будет меня пытать, я хочу к царю, пусть царь меня пытает»… Но Зюзин засмеётся, скажет: «Нет, пёс, мы тебя к царю не поведём, царские пытки ещё нужно заслужить, а мы тебя сами пока что попытаем – от души!»…
 
Представив это, Трофим вздрогнул. Его начало всего трясти. Нет, думал Трофим, так нельзя, так он до утра не доживёт. Да и что он раскис, будто баба, ничего же ещё не случилось. А вот в тот недобрый новгородский год, уже после того, как он оробел перед Шубой…
  
43
 
В том тёмном закутке за Торгом, сразу после того, как Трофим упустил Шубу, он думал, Ждан его убьёт за это. Ждан и вправду почернел от злости, но всё же сдержался, не стал хвататься за нож, а только плюнул, развернулся и ушёл. А Еремей сказал:
– И ты наплюй. И то, беда большая: человека не зарезали. Ну да даст Бог завтра день, завтра и зарежем.
Трофим на это промолчал. Еремей тогда добавил:
– Ждан у нас горячий, но отходчивый. Завтра опять придёт, будем опять Шубу караулить. Вот увидишь!
Но назавтра Ждан не появился. Трофим сказал, что надо бы сходить его проведать. На что Еремей в сердцах ответил, что он не знает, где искать Ждана. Знает только, что за Волховом, на Софийской стороне.
– Надо будет, сам объявится, а пока, значит, так надо.
Трофим не спорил. А что спорить? У Еремея бирка была старшая, а у Трофима младшая. А у Ждана – старше Еремеевой.
И опять всё пошло по-старому: Еремей с Трофимом ходили на Торг, торговали всякой дрянью, по сторонам поглядывали, примечали и ждали, когда придёт Ждан. И только уже на пятый вечер Еремей сказал, что больше нет его терпения, отдал свой лоток Трофиму и пошёл к Ждану. А Трофим вернулся в их каморку, зажёг плошку и сел ждать.
Еремей вернулся за полночь. По его виду ничего нельзя было понять. Трофим подал хлеб, Еремей взял его в руки, руки задрожали, и сказал:
– Ждана зарезали.
Трофима как огнём ожгло, перекрестился.
– По горлу ножом. От уха до уха. А после брюхо ему распороли и соломы туда напихали. Это значит: много будешь знать – подавишься.
Трофим молчал. После спросил:
– Это его за гири? Шуба?
Еремей негромко засмеялся и ответил:
– Эх! Кабы бы это были только гири! Тут, голубь ты мой, такое открывается, что дна не видно. Как в пекле!
Трофим перекрестился и спросил, а что ещё стряслось.
– Да не стряслось! – в сердцах ответил Еремей. – А провалилось всё к чертям! Измена в Новгороде, вот что!
Трофим опять перекрестился и подумал, что это ещё страшнее Ждана. Что Ждан! Ножом по горлу – и готов. А государева измена – это ого-го! Это как начнут тебя верёвками перетирать только за то, что рядом был, и как начнут жилы тянуть-вытягивать, босым на спицы ставить…
И хотел опять перекреститься, да рука застыла, и только подумал: Господи, дай миновать яму сию, ведь я…
Но тут Еремей громко хмыкнул, сказал:
– Да, вот таковы у нас дела. Правда, они уже давненько таковы, просто мы со Жданом не желали тебя в это впутывать, думали, сами управимся. Ну а теперь мне одному никак. Поэтому… – и вдруг грозно велел: – А ну божись!
Трофим, уже в который раз, перекрестился. Но Еремей ещё немного помолчал и только после начал:
– Скажу сразу: дело таково, что хуже не бывает. Государево дело. Измена. И такая, что хоть всех подряд хватай, не ошибёшься. Вышел на Торг, и всех! – Еремей ещё раз осмотрелся и добавил: – Извести государя задумали. Как только он сюда приедет, отравить. Не люб им государь. Подай другого!
Трофим подумал и перекрестился.
– Вот-вот! – жарко, но шёпотом воскликнул Еремей. – А эти, змеиное гнездо, гущееды недобитые… Да ты сам видел: ходишь по Торгу, все усмехаются, шапки ломают. И это при том, что у них в Софии, в алтаре, за иконой, челобитная лежит. На государево имя! Только не на Ивана Васильевича, коего митрополит помазал, а на вора! Который говорит, что будто это он и есть наш истинный царь-государь, а царь Иван – подмена!