Ведьмы Алистера (СИ)

Пока старейшины укрепляли связь, оплетая её своеобразным коконом, Кеторин заметила нечто странное и нахмурилась. С того места, где она стояла, был отчётливо виден обрубок нити, что торчал из груди Марты — толстый у основания и тонкий у края. Кеторин никогда не видела ничего подобного вживую — только в гримуаре, когда госпожа Ева обучала её основам взаимодействия с нитями, когда ещё верила, что из ведьмочки может получиться отличная старейшина.
От осознания увиденного стало дурно. Кеторин задохнулась от возмущения, а в голове стало тесно от вопросов.
Какое кощунство! Кто мог додуматься перерубить нить — и не абы какую, а родительскую! Это Кеторин поняла по слабому фиолетовую свечению, исходящему только от родительских нитей — нитей, связывающих человека с его родом.
Надо же было так надругаться над девочкой! Да кто только посмел! Кеторин сжала руки в кулаки, готовая этими же руками удавить ту ведьму, которая провернула подобное. А то, что это сделала именно ведьма, сомнений не было — никто другой не смог бы. Правда, то была ведьма, не особо разбиравшаяся в нитях: создавалось впечатление, что нить не разрезали, а просто варварски порвали.
Кеторин взглядом перебирала другие нити Марты, ища ещё обрубки, и, к счастью, не находила. Разве что было пару нитей, которые, скорее всего, повредились при обрыве родительской.
Ведьма настолько сосредоточилась на своих попытках разгадать загадку, что и не заметила, как купола потухли. Она поняла, что Старейшины закончили, только когда нити растаяли в воздухе, словно их и не было.
Обряд завершился.
Брунгильда распахнула двери, ведущие наружу, и в зал вошли трое мужчин, среди которых Кеторин приметила Плаксу Марка, выросшего и раздавшегося в плечах. В сопровождении госпожи Евы они унесли бесчувственных Марту с Коулом, а Кеторин осталась стоять в своей нише, сгорая от гадкого чувства. В носу защипало, и она зажала его пальцами, силясь побороть свою слабость. Многие вздорные черты характера Марты обрели для Кеторин смысл; родительские нити во многом формируют человека, завязываясь ещё в утробе матери и обеспечивая ребёнку чувство защищённости и опоры. У Марты этого не было. Кеторин не знала, в каком возрасте разрушили нити девушки, но даже год без поддержки может сильно пошатнуть любую ведьму. А Марта была во многом нестабильна как магически, так и ментально. Для ведьмы с сильным даром это опасное сочетание.
Кеторин закрыла глаза, прогоняя нахлынувшую ярость и горечь осознания своей оплошности: Марте не стоило колдовать, и подталкивать её к этому было глупо. А Кеторин раз за разом тыкала в неё и подстёгивала.
— Заметила? — совсем близко раздался тихий голос, от которого по спине побежали мурашки, и Кеторин, распахнув глаза, вжалась в стену.
Люциан.
Он стоял от неё на расстоянии вытянутой руки и смотрел своими тёплыми янтарными глазами со сдерживаемой… Кеторин не хотелось знать, что он там сдерживает. Она отвела взгляд и уткнулась в ступени амфитеатра. Каменные такие, совсем не интересные, но всё лучше, чем смотреть на Люциана.
И как он только её заметил? Подобрался так, что она и не почувствовала. Дура. Будет ей урок — меньше поддаваться чувствам. Больше думать головой — извечная проблема, ведь Кеторин иногда умудрялась её отключать.
— Заметила, — коротко ответила она.
— Отцовская, — пояснил Люциан и спросил без обиняков: — Кто она? Что-то мне слабо верится, что девчонка — обычная сирота.
— Тебе не нужно этого знать, — буркнула Кеторин, просчитывая ходы к отступлению.
— Не нужно? — Люциан вопросительно вскинул бровь. — А мне кажется, нужно. Хотелось бы знать, что ты задумала, притащив сюда новую пару комплементалов. Госпожа Ева, может, и не поняла, вот только они не женаты. Небось и спят-то не вместе. Смотрят друг на друга если не как на врагов, то очень близко к этому.
Люциан протянул руку и, схватив Кеторин за запястье, принялся поглаживать мягкую кожу со внутренней стороны, более не приближаясь.
— Что ты задумала, Кетти? — обратился он к ней тем прозвищем, которым называл её всегда. Сил возразить в себе Кеторин просто не нашла: ни чтобы оттолкнуть, ни чтобы исправить.
 
— Ничего интересного, — процедила она осипшим голосом.
Разум кричал, требовал, умолял убежать, а тело так и оставалось стоять на месте — недвижимое, безвольное. Сил сопротивляться тому влиянию, которое Люциан на неё оказывал, просто не было. Сбегая в тот раз, Кеторин думала, что больше не увидит его, но нет… Стояла теперь перед ним и пыталась не смотреть, а в голове ни одной здравой мысли — даже бежать уже не хотелось. А хотелось… Кеторин судорожно сглотнула. Ничего ей не хотелось. Надо от него избавиться и идти дальше.
Вот только Люк не умеет отпускать. И, чтобы уйти, нужно затуманить ему голову сильнее, чем он туманил её саму.
— Так-то я тебе и поверил, Кетти, — иронично усмехнулся Люциан. — В твоей умной головке всегда роятся какие-то планы. Может, расскажешь, какое место в них ты отвела мне на этот раз? На всякий случай. Чтобы я не оплошал, действуя не по сценарию.
Вкрадчивый голос, круговые движения на запястье, а в голове… Да чёрт с ней, с головой! В ней всё равно правильных мыслей больше не было — только звенящая тишина.
— Кетти, ну расскажи… — увещевал он. Так вкрадчиво, так нежно.
Кеторин окинула взглядом пустой амфитеатр. Никого. Никто не придёт ей на помощь.
— Прекрати, — шёпотом попросила женщина и задохнулась, когда Люциан наклонился и поцеловал кожу на её запястье.
— Не могу, — ответил он, и в его голосе прозвучали и горечь, и обида, и тоска.
От этой смеси чувств, являвшейся точным отражением того, что ощущала сама Кеторин, сердце защемило. Бежать ей надо, и немедленно, но ватные ноги приросли к месту, а руки потянулись к волосам мужчины. Мягким таким, почти шёлковым. И таким до боли знакомым.
— Не стоит, — произнесла та маленькая разумная часть Кеторин, которая ещё не сдалась, а большая, неразумная, перебирала мягкие пряди, не желая прекращать.
И именно эта слабая и неразумная часть секундой позже потянула мужчину за волосы, заставляя поднять голову и поцеловать Кеторин.
Ведьма впилась в его губы, жадно сминая их — шершавые и обветренные — своими. Она вдыхала его запах — такой, от которого ноги подкашивались; Люциан пах табаком и жжёным деревом, а на языке чувствовалась горечь алкоголя. Он был пьян, не так чтобы сильно, но точно выпил с утра, прежде чем прийти на обряд. И за это Кеторин хотелось его удавить. Да чем он только думал? А если бы действительно потребовалась его помощь?
Осознание этого немного охладило её пыл, но не настолько, чтобы отстраниться. Уж что-что, а сойти с этой дорожки, уже вступив на неё, Кеторин никогда не могла.
Она и не заметила, как Люциан, перемежая поцелуи с рваными дикими ласками, довёл её до кладовой, в которой Старейшины хранили всё необходимое для колдовства. Он спиной втолкнул её в комнату, а сам вошёл следом, ногой захлопнув деревянную дверь.
Люциан уложил Кеторин на пол и взял прямо там, на холодном каменном полу, которого ведьма даже не замечала. В тот момент для неё не существовало ничего и никого, кроме Люциана. И не было в их соитии ни ласки, ни неги, ни терпения, ни желания угодить партнёру — лишь дикая звериная и всепоглощающая страсть. Они набрасывались друг на друга, как умирающие в пустыне — на жалкие крохи воды. Каждый брал своё, и каждому было мало.
После произошедшего Кеторин лежала на холодном полу и мысленно материла себя за слабость, слушая мирное сопение уснувшего Люциана. Ведь знала же, что этим всё и закончится, потому-то и избегала его. Люциан всегда был её слабым местом — не могла она рядом с ним быть сильной. Этот его взгляд, этот голос… Да он верёвки из неё вить мог, а она, как последняя дура, раз за разом ломалась ради него.
Кеторин смахнула одинокую слезу и встала на ноги. Не одеваясь, она собрала настой для долгого сна — благо, у Старейшин был большой стратегический запас трав, — а затем накапала Люциану на приоткрытые губы и, когда он, сонный, слизнул зелье, спокойно начала приводить себя в порядок. Теперь он проспит до завтрашнего утра, а то и дольше, если не поднимут. А ей за это время нужно покинуть Шарпу.