Флот решает всё (СИ)
— Не в них дело. — перебил Остелецкий. — Я об авторе этой книги. — Сдаётся мне, что обокский гость и он — один и тот же человек, который имеет самое прямое отношение к нашей находке. — и он непочтительно ткнул сапогом труп Горасевича. — Встречался я с этим господином, и не раз… неужели, опять он? Пожалуй, да — словесный портрет, который мне доставили из Обока весьма детальный, да и главная примета — уродливый шрам от дротика на щеке — в нём упоминается. К тому же и почерк… как бы это сказать… весьма характерный для этого джентльмена. Любит он проворачивать грязные делишки чужими руками…
— Да кто это такой? — не удержался Матвей. — Если это не тайна, конечно?
В том, что это именно, что тайна, причём из разряда тех, от которых лучше держаться подальше, юноша почему-то не сомневался.
— Тайна. — улыбнулся штабс-капитан. — Но вам, так и быть, расскажу, когда вернёмся в Сагалло. А сейчас — Тимофей, не сочтите за труд, проверьте карманы этого господина. Ему их содержимое уже ни к чему, а вот для нас может представлять известный интерес.
* * *
Бумажка была сложена вчетверо. Когда штабс-капитан развернул её, Матвей, вытянув шею, заглянул ему через плечо. Пятна от сырости… рукописный текст… погодите, а что это? Знакомая схема?
— Я знаю, что это. — торопливо сказал он. — Схема химического запала инженера Кибальчича — компоненты для изготовления похожего устройства были у меня в сундучке, который взломал Горасевич. Вот, смотрите — стеклянная трубка, свинцовый грузик со сквозным отверстием…
— Террорист он, ваш Кибальчич… — отозвался Остелецкий. — Хорошо, где ты взял такую цидулку — я примерно представляю. Но он-то её где взял? Насколько я помню, материалы следствия по делу цареубийц в журнале «Нива» не печатались.
— Зато были в особой такой брошюрке, их раздавали полицейским чинам для ознакомления, под роспись.
— Папаша-полицейский? Ну да, разумеется, тюремные надзиратели тоже проходят по линии Министерства Внутренних Дел. У папаши в портфеле пошарил? Ох, юноша, смотрите — доведут вас эти игрушки до беды…
— Уже довели. — недовольно буркнул Матвей. Он терпеть не мог, когда ему напоминали об отцовской должности, но тут возразить было нечего, штабс-капитан кругом прав. — И портфеля у отца отродясь не было, брошюрку эту я на комоде взял, просто так валялась, даже не запертая в ящик…
— А вот это точно из «Нивы» — сказал Тимофей. Он держал у руках другой листок, с неровно оборванными краями. Схемы на нём тоже присутствовали, однако мелкий текст был печатным, набранным знакомым шрифтом.
— Статья из апрельского номера за семьдесят седьмой год. — пояснил студент. — В «Ниве» тогда регулярно печатали корреспонденции с балканской войны, в сопровождении вот таких картинок, перерисованных с фотографических снимков. Эта посвящена боевым действиям на Дунае.
— «Матрос Михеев, мастер на все руки, нашёл способ плавать, как лягушка, чтобы в темноте подбираться под водой к турецким береговым аванпостам. — прочёл он вслух. — Для этого он сшил парусиновые перчатки с перепонками между пальцев, а на ноги смастерил что-то вроде перепончатых лап, которые его товарищи прозвали 'водолаптями». Опробовав своё изобретение, Михеев обнаружил, что оно даёт возможность сберегать силы, да и плавать получается гораздо быстрее. «Теперь хочу придумать, как бы устроить так, чтобы можно было быстро выбираться в водолаптях на берег Разведчику — то надо не только плавать, но и быстро бегать, ползать, вообще много двигаться — а в водолаптях ходить по земле просто невозможно, разве что задом наперед…»
Остелецкий взял листок, пробежал глазами — и невесело усмехнулся.
— Вот вам, господа, плоды свободы печати, дарованной государем императором Александром Освободителем. Интересно знать, что за цензор пропустил этот занятный матерьялец в печать?
— Так здесь ничего особенного нет, такие штуки ещё Леонардо да Винчи придумал! — сказал медик. Матвей заметил, что пассаж Остелецкого был ему неприятен. — Я сам видел похожий рисунок в альбоме с чертежами его изобретений, так что никаких военных тайн в статье не раскрыли.
— Ну да Бог с ними, с водолаптями, он бы и без них доплыл до «Пэнгвэна». — отмахнулся Остелецкий. — Меня сейчас больше интересует, как наш бомбист был связан с обокским визитёром, этим торговцем из Трансвааля?
—…и чем так ему не угодил, что его застрелили! — добавил Матвей. — С чего бы это, ведь Горасевич помогал этому трансваальцу, а он его — вон как отблагодарил! Может, не поделили что-то?
Матвей ещё в той, прошлой жизни (он привык уже думать так обо всём, что происходило до их отбытия из Одессы на пароходе) охотно почитывал повести о сыщиках, ворах и убийцах, печатавшихся в тонких, скверной бумаги, книжонках ценой в две копейки — и теперь жаждал поучаствовать в раскрытии настоящего, не выдуманного преступления.
— Это-то как раз яснее ясного. Трансваалец — на самом деле он англичанин Ричард Бёртон, запомните это имя, молодые люди! — попросту ликвидировал своего агента, пока мы с вами до него не добрались. Сам-то Бёртон наверняка уже покинул Обок, а вот Горасевича, попади он туда, французы наверняка бы посадили под замок, а потом вполне могли бы выдать нам назад. Да и им самим он мог рассказать много чего интересного — например, с чьей подачи был взорван «Пэнгвэн». Так что тут никакой загадки нет. Меня другое интересует: кто завербовал его в Петербурге и отправил сюда? Сам Бёртон никак не мог, но ведь кто-то же постарался?
— К сожалению, самого Горасевича уже не спросишь. — Тимофей вытащил из кармана платок, плеснул на него водки из плоской оловянной фляжки и тщательно вытер руки. — А хорошо было бы…
— Да, Бёртон об этом позаботился. — кивнул Остелецкий. — Весьма предусмотрительный господин, и осторожный, ничего не скажешь…
Некоторое время они стояли над трупом. Проводник и трое аскеров, сопровождавших маленький отряд, терпеливо дожидались в стороне, в тени большой зонтичной акации — время подходило к полудню, летнее африканское солнце палило нещадно.
— Тело будем забирать? — заговорил Тимофей. — Можно завернуть в попону и привязать за седлом.
— Да кому он нужен? — пренебрежительно фыркнул штабс-капитан. — Закопать, конечно, надо, не по-христиански как-то оставлять гиенам, но везти с собой, хоронить на кладбище возле Новой Москвы — многовато чести для предателя. Давайте-ка поторопимся, молодые люди. Лопаты у нас нет, а ковырять ссохшуюся глину ножами, да ещё на такой жаре — то ещё удовольствие. Может, попросить у аскеров их копья? Наконечники, вон какие широкие, ими, небось, сподручнее. Закопаем, помолясь, раба божия — и назад, рысью. завтра «Мономах» уходит в Аден, а у нас ещё дел выше головы…
* * *
Восточная Африка,
Абиссиния,
Крепость Сагалло.
— Куда же вы теперь, Вениамин Палыч?
Остелецкий только что отправил унтера Осадчего на берег, проследить, как будут грузить его багаж на шлюпку с Мономаха, и теперь прощался с Матвеем и студентом-медиком. Единственная комната «штабной» хижины опустела, даже присесть было некуда — так что разговаривать пришлось стоя.
— В Аден, Матвей, куда ж ещё? «Мономах» пока там задержится, пока не прибудет ему на смену канонерка «Сивуч» — кстати, брат близнец нашего «Бобра». А я пересяду на пароход Доброфлота — и домой, в Россию. Есть у меня там кое-какие дела. А вы, Тимофей Семёныч, надумали, как дальше собираешься жить?
Студент стащил с переносицы пенсне — с некоторых пор он приохотился носить его, полагая, видимо, что это придаёт ему более «врачебный» вид.
— Я, с вашего позволения, Вениамин Палыч, останусь здесь. Среди поселенцев и казачков полно раненых и перекалеченных, а я единственный кто хоть что-то смыслит в медицине. Да и в Абиссинии хочется осмотреться получше — что я тут видел, если припомнить? Берег, крепость, санитарные палатки да груду кровавых бинтов! А тут целый континент, да какой…