"Фантастика 2023-181". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

И призрак снова всхлипнул.
– Не расстраивайтесь так, – попытался утешить его ангел, – ведь этого никто, кроме меня, не знает. А я сюда вряд ли когда-нибудь еще попаду. Я вообще живу в другом мире.
– Я это знаю! – вскричал призрак, взлетая под потолок и увеличиваясь в размерах. – И я этого не забуду. Каждый раз, когда мне придется кого-нибудь пугать, я буду вспоминать этот случай и сомневаться в себе. Я буду бояться, что у меня снова не получится испугать!
И он исчез. Растворился в воздухе, будто его и не было. Бенедикт неопределенно пожал плечами, натянул на ноги носки-скороходы и встал. Стоило только сделать шаг, как носки, мелькая в воздухе помпонами, понесли его вон из замка, едва ли не по воздуху, совсем не касаясь пола.
На краю зелёной равнины виднелась башня. Бенедикт думал о призраке – он чувствовал, что полоса неудач, которая преследует его всю жизнь, продолжается. Взять хотя бы это привидение – работал себе, работал, но стоило только столкнуться с ним – Бенедиктом, – как сразу пошли сбои. Короткая встреча – и впервые за триста лет не получилось испугать посетителя! Ангел вспомнил, какое прозвище прилепили ему в Небесной Канцелярии, и поморщился. Это надо же такое выдумать: «концентрированное невезение»!
Следующая мысль, что пришла в голову, повергла ангела сначала в шок, а потом в уныние. Он подумал, что его любимая рискует навсегда стать несчастной, и только потому, что он будет рядом с ней постоянно – и днем, и ночью. Дальше перед глазами влюбленного стали проплывать картины одна страшнее другой.
Вот Медуза, счастливая и ничего о своей судьбе не подозревающая, идет по улице Рубельштадта. Она поет песню, размахивая при ходьбе букетом цветов. Вот он выходит ей навстречу. Она замечает его и радостно бежит, чтобы кинуться к нему на шею, и… с крыши падает кирпич. Прекрасная Медуза лежит на мостовой, а он, Бенедикт, смотрит на ее разбитую голову, не в силах осознать, что его любимой нет в живых.
Вот Медуза пробует сласти во Фрезии. Он с удовольствием наблюдает за ее восторгами. Вот ее белые зубки впиваются в сочный бок персика, и он с умилением смотрит, как глаза любимой расширяются от восторга. Вот она, высунув язычок, лизнула кусочек шербета и, распробовав, съела все. Вот Медуза забрасывает в рот вишенку – и… косточка попадает в дыхательное горло. Он пытается оказать первую помощь, но ему как всегда не везет. И любимая погибает на его глазах.
Вот она в Крепости – стоит на крепостной стене и с восхищением смотрит вокруг. Ее огромные янтарные глаза вбирают в себя красоту открывшегося ее взору пейзажа. Она в восторге хлопает в ладоши – и… часть стены под ней обваливается. Он пытается ухватить любимую за руку, но снова на первый план выступает проклятое невезение, и она пролетает мимо. А он, неудачник, смотрит на груду камней, ставшую обелиском его любви.
Воображение продолжало рисовать ужасы из жизни Горгоны Медузы, естественно, жизни, совместной с ним, Бенедиктом, а ноги, обутые в полосатые носки, продолжали отсчитывать километры.
Черный замок остался далеко позади, а башня отшельника Амината неотвратимо приближалась. Так же неотвратимо приближалась встреча с Медузой, единственной и неповторимой любовью Бенедикта. И чем ближе была эта встреча, тем ниже на грудь опускалась голова несчастного ангела. Живо представив все, что, согласно его воображению, ожидает его избранницу, ангел решил, что он не вправе портить жизнь столь юному и прекрасному существу. Но вот что делать дальше, он не знал.
И тут на помощь Бенедикту пришла столь почитаемая им этика. И не просто этика, а Этика с большой буквы. Он вдруг понял, что как порядочный человек, придерживающийся высоких этических норм, просто обязан рассказать Медузе все. Рассказать, кто он такой и откуда родом, рассказать о своей родне, рассказать и о том, как жил до встречи с ней. А когда он это все расскажет, у него хватит мужества объяснить любимой, почему им никогда не быть вместе. И она должна понять, что он отказывается от нее потому, что любит. Любит безумно, любит всепоглощающе, беззаветно, любит так, что забывает себя, глядя в ее глаза. И поэтому – отказывается от нее.
 
Все его существо протестовало против разлуки. Душа сжалась, сжалась так, будто кто-то завязал ее в тугой узел. Горе исказило прекрасные черты прежде безмятежного лица Бенедикта, сделав его старше на несколько десятков лет. Он плакал. Слезы текли по щекам, горестные вздохи вырывались из груди. Бенедикт страдал, страдал впервые в жизни. Все то, что было раньше, не шло ни в какое сравнение с тем глубоким чувством, которое он переживал в этот момент. Все, что он раньше считал горем, как оказалось, было лишь мелкими неприятностями, которые не стоили того, чтобы о них помнить дольше мгновения. Это Бенедикт понял после того, как до него дошел простой факт – чувство, которое он испытывает сейчас, будет его спутником всю оставшуюся жизнь.
Видимо, его подавленное состояние передалось носкам-скороходам. Они бежали все медленнее и медленнее, и скоро остановились совсем. Бенедикт вздрогнул, выныривая из пучины горестных мыслей, и огляделся. Он стоял у входа в башню.
Ангел решительно сел, стянул с ног полосатые носки, бросил их на траву. Солнце припекало. По спине струйками тек пот, волосы были мокрыми, а лоб покрылся испариной. Он снял шляпу, обтер ею лицо и бросил на траву, рядом с носками-скороходами. Потом подтянул колени к груди, положил на них руки и опустил голову. Так, в скорбной позе, Бенедикт просидел с полчаса. Мысли, одна безрадостней другой, одолевали бедолагу ангела, еще совсем недавно бывшего самым счастливым существом на свете. Потом, решив, что объясниться с девушкой просто необходимо, он схватил шляпу, нахлобучил на светлые кудри и вскочил, даже не заметив, что вместо зеленого головного убора с фазаньим пером на его макушке красуется полосатый носок. И рядом теперь не было друзей, чтобы, как когда-то, сказать: «Ангелок, немедленно сними то, что надел на голову. Ты невидим». Носки-скороходы, надетые на голову, благодаря непонятному капризу местной магии становились шапкой-невидимкой.
– Пусть это эгоистично, – воскликнул ангел, непонятно перед кем оправдываясь, – но мне просто необходимо еще один раз заглянуть в ее бездонные глаза, увидеть ее прекрасное лицо! Я только взгляну – и уйду.
И он, протопав по гостеприимной двери, лежащей на земле, вошел в башню.
Пыльный пол украшала аккуратная елочка следов, появившихся будто по волшебству. Бенедикт ухватился невидимой рукой за увитые седыми плетями перила и начал спуск по винтовой лестнице, осторожно, чтобы не поскользнуться, ступая по устланным жестким волосом ступеням. Осторожность эта была, скорее всего, неосознанной, так как мысленно он все еще вел воображаемый диалог с Медузой. Он раз за разом прокручивал этот разговор, меняя один вариант на другой. И поэтому громкий храп, выдернувший Бенедикта из раздумий, явился для него такой же неожиданностью, как раскат грома в ясный, безоблачный полдень.
Ангел вынырнул из грез и увидел, что он уже на следующем уровне башни. Такая же круглая площадка, только без дверей. По периметру – окна без рам и стекол. Недалеко от лестницы – кресло-качалка, в котором кто-то спит. Кто именно, Бенедикт не мог понять, потому что со спины храпящий казался огромной копной шерсти. Можно, конечно, было обойти и посмотреть, но ему это показалось невежливым. Это не Медуза, так какая разница – кто? Но будить волосатое существо тоже не стоило, и Бенедикт осторожно, ступая на носочках, хотел было пробраться мимо. Не тут-то было! Храп смолк.
– Ну и чего ты так крадешься? – услышал ангел дребезжащий старческий голос. – Подойти, поговорить со стариком не по чину, что ли, будет?
– Прошу прощения, – пролепетал Бенедикт. – Я не хотел мешать вашему сну.
– Ерунда, – старик качнулся в кресле, – сейчас все равно рекламная пауза. Я тут собрался было начать просмотр пятьсот восьмой серии сна, а эти остолопы из Небесной Канцелярии снова рекламу влепили! Ну и где справедливость?