"Фантастика 2023-181". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Но сейчас «Жаворонок» находился в свободном полёте, сиденья были убраны в стены, и Литвин плавал под потолком, пристегнувшись к ремню безопасности. Тут вполне хватало места, чтобы вытянуть ноги и пошевелить руками без риска наткнуться на чью-то голову или задницу. «Жаворонок», средний крейсер Первого космического флота, нёс шестнадцать бронированных амфибий и столько же УИ [3] класса «гриф», так что помещение было рассчитано на шестнадцать пилотов-десантников. Но в этом рейсе их осталось четверо, что позволяло наслаждаться необычайным простором в кают-компании и кубриках, а заодно бездельем. Крейсер не находился на боевом дежурстве, не инспектировал шахты на Меркурии или в Поясе Астероидов, не охранял коммуникации между Землёй и Луной от нежелательных небесных тел, а выполнял сугубо мирную и скучную работу по установке бакенов.
Эти навигационные маяки позволяли ориентироваться там, куда не дотягивался Ультранет, на расстоянии в десять астрономических единиц [4] от Солнца, то есть в пределах сатурнианской орбиты. Эксперты ОКС полагали, что этого хватит на несколько ближайших лет, до начала нового столетия, так как экспедиции к дальним планетам, Урану, Нептуну и Плутону, пока что являлись большой экзотикой и редкостью. Но Сатурн и Юпитер посещали чаще, хотя занимались этим не боевые корабли и десантный корпус, а научно-исследовательская служба Объединённых Космических Сил и университетские учёные. Считалось, что до промышленных разработок и строительства баз на спутниках ещё далеко, но любое подобное мероприятие начиналось так же, как в былые годы золотая лихорадка на Аляске, то есть с установки вешек и столбов.
Бакен представлял собой миниатюрную автоматическую станцию на плёночных батареях, отслеживающую свои координаты при движении по гелиоцентрической орбите за Юпитером. У каждого из тридцати маяков были своя частота и скважность излучения сигнала, что позволяло распознать их с полной достоверностью; всенаправленные импульсы повторялись примерно через десять минут, необходимых для накопления энергии. За пару месяцев, прошедших с начала работ, «Жаворонок» установил двадцать восемь маяков и находился сейчас вблизи Юпитера. Вид загадочной планеты внёс небольшое разнообразие в жизнь экипажа; все, кому не лень, могли любоваться циклонами на её поверхности и рассуждать о тайнах Красного Пятна. В какой-то мере это скрашивало скудость рациона, тоску по синим небесам и остальные неприятности вроде регулярных учений, которые устраивал Би Джей.
Юпитер, во всей своей грозной и мрачной красе, маячил на потолочных экранах. Если сощурить глаза и не прислушиваться к бормотанию Луиса Родригеса, казалось, что паришь на границе атмосферы, не защищённый скафандром и корабельной бронёй, и красный глаз Пятна тебе с игривостью подмигивает. Какое-никакое, а всё же развлечение, думал Литвин, глядя, как над Пятном мчатся белесые тучи. Лучше, чем слушать Родригеса, страдавшего воспоминаниями о женских прелестях на пляжах Акапулько. С латинским темпераментом он толковал об этом в сотый раз, и на лице внимавшего ему Коркорана застыло мученическое выражение. Эби Макнил, которой Луис надоел не меньше, чем Литвину, ускользнула в самый дальний угол и, нахлобучив шлем и смежив веки, слушала музыку. Старинный рэп, судя по тому, как подёргивались её руки.
— Девочки, — бубнил Родригес, — какие там девочки, Рихард! Чтоб мне неба не видать! Красотки! Наши мексиканочки, ещё из Аргентины и Перу, потом мулаточки из Штатов, и вообще американок прорва… Лежишь на песочке и видишь: ноги, ноги, ноги! И все из плеч растут, такие, знаешь, гладкие и смуглые, как…
— А груди? — вяло поинтересовался Коркоран. — Груди выше ног мелькают? Или ты лишь до коленок разглядывал?
— А как же! Сиськи потрясающие, но между ними и коленками ещё есть задницы. А задница, Рихард, это у девушки главное, это как заряд в торпеде. Всё на ней держится: и то, что сверху прилепили, и то, что привинчено снизу. Особенно у американок! Посмотришь на такую, и руки сами тянутся, а всё остальное… гмм… ну, ты понимаешь…
— У нас американка тоже есть, — заметил Коркоран, покосившись на Эби. — Не хуже красоток из Акапулько.
— У неё пропорции не те. То есть, я хочу сказать, размеры… — Родригес тоже бросил взгляд на миниатюрную Макнил. — Тощая, рыжая, бледная, а что до задка и сисек…
Литвин, оторвавшись от созерцания Юпитера, многозначительно прочистил горло, и Родригес смолк. Потом громким шёпотом сообщил Коркорану:
— Лейтенант-коммандер проявляет недовольство. Не любит наш коммандер вспоминать, какие буфера и задницы у баб, поскольку службой увлечён. Ну, ничего, ничего… Вернёмся, я его проветрю в Акапулько. Там, клянусь реактором, на славян огромный спрос! Там, скажу тебе, Рихард…
Изображение Юпитера исчезло, сменившись лицом Иштвана Сабо, офицера связи. Дрогнули полные яркие губы, и в кают-компании прошелестело:
— Командир звена десантников в рубку к капитану. Быстро! Синяя готовность.
— Хорошо хоть не зелёная, — пробурчал Родригес. — И не красная!
— Опять учения, — вздохнул Коркоран, перемещаясь в облюбованный Макнил уголок. Он похлопал девушку по плечу: — Очнись, рыжая! Би Джей припас тебе работу.
Щёлкнув магнитной застёжкой ремня, Литвин прижал к стене подошвы башмаков, оттолкнулся и проскользнул в люк. Коридор на палубе C был достаточно широким, чтобы двое могли разойтись в невесомости, хоть по вертикали, хоть по горизонтали. В стене красного тревожного оттенка у самого пола поблёскивали плоские крышки шлюзов с номерами; стена напротив, пол и потолок имели спокойный светло-серый цвет. Восемь люков в серой стене вели в кубрики, каждый на двоих; Литвин устроился с Коркораном, давним приятелем, Макнил и Родригес в этом рейсе куковали в одиночестве. Впрочем, не было секретом, что Рихард иногда наведывается к Эби. Такие неуставные отношения в десанте не поощрялись, однако и не запрещались. Руководители ОКС, люди разумные, понимали, что для борьбы с тоской и одиночеством любые средства хороши.
Пулей проскочив до шахты, Литвин ввинтился в неё, поднялся, касаясь ладонями ступеней трапа, на палубу B, где обитал экипаж, а затем на палубу A, командную и навигационную. Тут было попросторнее — если вытянуть руки, до стен не достанешь. По морской традиции, одной из многих воспринятых космофлотом, коридор палубы A назывался шканцами, и здесь проводили торжественные построения экипажа. «Жаворонок» был кораблём постройки 2060 года, летавшим двадцать восемь лет, то есть посудиной не новой, сменившей два поколения команды, и потому коридор украшали двести с лишним голографических портретов. Капитаны и навигаторы, десантники и пилоты, офицеры инженерной службы, связисты и стрелки строго взирали на Литвина, спешившего на мостик. Он мчался «лунным шагом», отталкиваясь носками от пола и пролетая три-четыре метра в стремительном прыжке. Главное при таком способе передвижения состояло в том, чтобы не врезаться макушкой в потолок — даже в невесомости удар получался чувствительный.
Створки овального люка разошлись, он нырнул в рубку управления, зацепился ногой за скобу и доложил:
— Лейтенант-коммандер Литвин явился по вашему вызову, сэр!
Би Джей Кессиди, первый после бога на борту «Жаворонка», нетерпеливо махнул ему рукой. Шла вахта Прицци, второго помощника, но весь командный состав находился в рубке: сам капитан, и первый помощник Жак Шеврез, и старший навигатор Зайдель, и Бондаренко, глава инженерной секции. Кроме них тут были два вахтенных пилота и молодой энсин [5] Сабо, связист. Прицци и пилоты сидели у пульта, все остальные сгрудились за их спинами.
Литвин уставился в большой потолочный экран. Там снова и снова прокручивалась запись: тёмный провал с россыпью звёзд, примерно в направлении северного галактического полюса, затем — внезапный взрыв и заставлявшее прищуриться ослепительное облако раскалённого газа, похожеее на ало-голубую каракатицу с раскинутыми щупальцами. Облако быстро бледнело по краям, таяло в чёрной космической бездне и, наконец, сливалось с ней, вновь пропуская звёздный свет. Эта картина повторялась раз за разом, а на экранах локаторов мелькали цифры: расстояние, координаты, светимость, примерная оценка мощности, дисперсия потока излучения.