Бунтарка (СИ)
— Что?
— Прекрати мне хамить! С тобой стало невыносимо разговаривать, а ведешь ты себя ещё более отвратно. Посмотри на свою одежду! Посмотри на свои волосы!
— Я хочу спать. Можно я пойду в свою комнату? — игнорирую её гневное пыхтение и пытаюсь всё-таки протиснуться и обойти маму, но она встаёт передо мной непреодолимой стеной. — Ну что ещё?! — я срываюсь вслед за мамой.
— Послушай меня, дорогая. Пока ты живешь в нашем доме, ешь за наш счет и покупаешь своё непотребное тряпье — ты будешь слушать меня столько, сколько мне угодно! — она указывает на меня пальцем, тыкнув в плечо.
— А ты не хочешь послушать моё мнение, мама? — задаю я вопрос, вскинув бровь. — Возможно, если бы ты хоть раз прислушивалась ко мне или к отцу, не сидела бы одна здесь одна в таком плачевном виде, — мои губы растягиваются в ядовитой ухмылке, в которую я вкладываю свою боль, неспособная выместить её иначе.
— Что ты сказала?
— Ты слышала.
Мама стоит и смотрит в мои глаза с закипающим гневом. Всего секунда, отделяющая меня от реальности и уносящая в мир, где полно боли, ярости и желания уничтожить весь мир.
Я отворачиваюсь от ужалившей мою щеку пощечины.
Смотрю на себя в зеркало немигающим взглядом и не понимаю, что я здесь делаю: почему оказалась в такой ситуации; почему я чувствую столько боли и мне хочется сделать всем ещё больнее… Почему мне хочется, чтобы все страдали так же, как и я глубоко в своей растерзанной душе?
— Василиса… — мама пораженно вздыхает, когда я перевожу на неё безразличный взгляд.
Она спохватилась и прикрывает руками губы, а на её глаза набегают жалостливые слезы собственной слабости.
— У меня есть деньги, чтобы завтра съехать из этого дома. Если ещё раз попробуешь меня оскорбить, надавить или… Поднять руку — действительно останешься сама, — припечатываю я, всё ещё находясь оглушенная её поступком и едва различая собственные слова.
— Василиса, постой! — она не решается меня перехватить, когда я с напором двигаюсь вперед и ей приходится посторониться в тесном коридоре. — Пожалуйста! Я не знаю, что произошло… Прости, детка, я не в себе… Прости меня, дорогая, — нашептывает за моей спиной мама.
Когда я поднимаюсь по лестнице, слышу позади душераздирающий всхлип, наполненный болезненной безысходностью. Наверное, это меня и останавливает — я сама испытываю эти гадкие чувства, уничтожающие меня изнутри.
— Твой отец… Он сегодня пришёл домой и заявил, что уходит. Просто собрал вещи, а перед тем, как уйти извинился и сказал, что у него есть женщина. Я… Я не знаю, что делать. Я не должна была срываться на тебе. Пожалуйста, Василиса… Мне так стыдно!
Я разворачиваюсь, насколько снисходительно посмотрев на плачущую маму сверху вниз. Внутри всё скручивается от её вида, но я не могу сделать шаг к ней на встречу и обнять. Что-то во мне надломилось. Я продолжаю стоять и смотреть на её мучения, не предпринимая никаких попыток успокоить.
— Недавно ты сказала мне, что любовь приносит много боли и разочарования. Переспи с этой мыслью. Завтра ты можешь начать всё с чистого листа, возможно сможешь что-то изменить и стать сильнее, либо продолжишь жалеть себя и быть слабой. Спокойной ночи, мама.
Она стирает слезы и пытается ко мне приблизиться, но я лишь поднимаюсь на одну ступеньку выше. Мама смотрит на меня оленьими глазами, словно хочет что-то сказать. Осекается и опускает глаза к полу.
Я разворачиваюсь и иду в свою комнату, с осознанием, что всё вокруг меня с каждым днем рушится и преодолевает точку невозврата: я и мои мечты, моя первая любовь и моя семья.
Этим разрухам нет ни конца, ни края.
Что ждет меня завтра, если уже сегодня я теряю больше, чем за всю жизнь?
Глава 19.2 Одна против всех
Первый учебный день выдался напряженным.
Мама с самого утра пичкает меня блинами и искоса наблюдает за каждым моим движением, даже за мимикой! Мы почти не разговариваем, так что за четыре дня моего самобичевания дома наши краткие и бессмысленные разговоры можно посчитать по пальцам. И я, и она — испытываем смятение после ссоры, поэтому напрямую не встречаемся взглядом.
В любом случае мама взяла себя в руки, открыла отпуск и подумывает об отдыхе на горячем песке у моря. Она мне пока ничего не сказала, но распечатки турагентств в общей комнате лежат весьма красноречиво. Надеюсь, она понимает, что у меня нет желания отдыхать с ней один на один… К тому же начинается учеба, в которую я мечтаю занырнуть с головой, позабыв обо всем неважном.
От папы я ни разу не увидела ни сообщения, ни звонка, что, несомненно раздражает и обижает. Зато одну из первых пар во втором семестре ведет Татьяна Александровна, улыбаясь во все тридцать два зуба от непонятного мне счастья. Только иногда я ловлю пытливые взгляды с проблеском тоскливой вины… Старательно игнорирую её и с ядом в сердце коряво конспектирую лекцию.
Как только она может вести себя так непринужденно? Как смеет заглядывать в мои глаза? Как смеет смотреть на меня с такой колючей жалостью?
Несмотря на то, что мой вид предполагает бунтарское поведение, учебу никто не отменял. Я постаралась максимально сосредоточиться, но взгляд часто скользит на пустое место, где обычно сидела рыжая бестия. Она не пришла на учебу. Отчего же?
Не понравилось, когда тобой играют и манипулируют? Поразительно, как эти люди чувствительны, когда задеваешь их самолюбие и уверенность в завтрашнем дне. Надеюсь, это наказание научит всех хладнокровных обманщиков быть людьми, а не отморозками, которые молчаливо наблюдают за разрушением чужих жизней.
Жалко? Нет. Гложет совесть? Отчасти, но я старательно игнорирую эти чувства. Они теперь не про меня. Если кого и стану жалеть — только себя и наедине, когда никто не видит этой слабости.
Паскудный день, в общем.
В столовой выбираю тихий столик, желая побыть в одиночестве. И только я тяну в рот сочную булочку с творогом, на стул рядом бесцеремонно садится Ковалёв.
— Теперь ты стала одиночкой, — хмыкает парень, постукивая пальцами по столу. — Как быстро всё меняется. Сначала сидишь на коленях Беса за их столом, а теперь прячешься среди толпы…
— Я хочу пообедать в тишине, Стас.
— А я хочу уложить тебя в свою постель. Что же нам делать? — нагло заявляет парень, остро посмотрев на мой, полный раздражения, взгляд.
— Мы ещё не закончили с Бессоновым, — подмечаю категорично. — Пока не соблюдены условия, попроси помощи у своей правой руки.
— Не язви мне, моя хорошая. Я не сопливый Бес, могу и ремня всыпать, — он с какой-то крайне садистской ухмылкой наслаждается моей заминкой, пока я пытаюсь увидеть в нём игривое настроение или очередную идиотскую шутку… Только дело в том, что говорит он серьезно и склоняет голову, рассматривая меня, словно уже представляя меня с горящей задницей. — Ты уже придумала свой очередной план мучительной мести?
Я сглатываю, увлажняя пересохшее горло напитком.
— Нет, — пожимаю плечами, стараясь скрыть, что меня царапнула его угроза. — Пока — нет.
— И сколько мне ждать? Боюсь, что терпением я никогда не отличался, — он подхватывает мою булочку, отложенную на блюдце и вгрызается в неё зубами. Меня передергивает от его плотоядного взгляда.
Уверенна, вместо этой булочки он представляет меня. Только не понимаю, почему в нём такой неуёмный звериный голод по моей шкуре.
— Терпение, Стас, дорого ценится, — заключаю я, отпивая дешевый растворимый и слишком сладкий кофе. — Я не могу выйти на конфликт первой. Мне нужен повод, чтобы он сам прочувствовал свою неправоту… И не смог меня ни в чем обвинить.
— Реши вопрос до выходных. У меня уже есть на тебя планы и не тебе их менять, — он равнодушно осматривает меня, а затем переводит взгляд за мою спину, отчего-то замирая.
Заинтригованная подобной реакцией Стаса, оборачиваюсь и также застываю, едва только рот держу закрытым от замешательства.
Бессонов, собственной персоной, идёт к своим друзьям, поддерживая жгучую брюнетку немного ниже талии. Мой взгляд без моего ведома оценивающе пробегается по незнакомой мне девушке, цепляясь за длинные идеально ровные волосы до поясницы, а затем изучающе скользят по изумрудному атласному платью, которое целомудренно закрывает тело, но подчеркивает талию и хрупкие плечи.