Заклятый друг (СИ)

Господи, я не хочу умирать.
Пытаюсь подтянуть к животу ноги, но они не слушаются.
…две ледяные культи под белыми простынями.
…мокро потому, что они тают.
…пропитают простыни, и белый станет прозрачным.
— Температура?
Звучит как приговор.
Он ставит мне клеймо на лбу.
Господи, его ладонь как у мертвеца.
Прожигает своим холодом мою кожу.
— Я сейчас. Потерпи.
Не хочу терпеть.
Мне снова больно из-за тебя.
Макс Арский.
Ты разбил мою жизнь.
На до и после.
До тебя была пустота.
И после того, что ты сделал, осталась пустота.
Но пока мы были вместе…
— Тихо, тихо. Вот так.
Господи, как же я была счастлива. Когда у меня появился ты.
Я бы всё равно тосковала по тебе. Это отравляло бы мою жизнь. Даже если вернуть всё назад. И избежать того, что случилось.
Ты и Марина. Я и Серёжа. Всё равно. Я бы тосковала по тебе.
— Ты должна проглотить. Будет горько.
Я так тосковала по тебе ещё когда ты в последний раз обнимал меня. Обнимал как друг.
Лучше бы я никогда тебя не встречала.
Это того стоило.
Но лучше бы я никогда тебя не встречала.
Ваня. Ванечка.
А как же мой сын?
Нет. Стоило.
Это того стоило.
— Мне кажется, ей нужно помочь сцедиться.
— Ты сможешь?
— Я никогда этого не делала. Смотрите… Да, грудь набухла как сильно. Может, из-за этого как раз температура.
Чужие прикосновения. Неприятные. Механические.
— Уберите от меня руки.
— Вашей жене будет приятнее, если это Вы сделаете, Максимилиан Александрович.
Я никому не отдам Ванечку.
Я люблю его так сильно. Никак не могу сказать этого. Боюсь в это верить. Не должна в этом признаваться.
Никому. И себе.
Как мне замолчать? Никому не рассказывать всю правду.
— Даша. Даша, ты должна попробовать сцедиться.
— У вас есть молокоотсос?
— Я не буду кормить.
Ври. Ври, Соболева.
— Я хочу освободиться от этого. Этой связи.
— У неё бред.
— Мила, иди к ребёнку. Я попробую сам.
— Даша. Слушай меня.
— Ваня — только мой. Я не оставлю его тебе. Не трогай меня. Пусть оно исчезнет.
Меня приподнимают. Освобождают от обруча бюстгалтера.
Грудь становится невыносимо тяжёлой.
Холодно.
Я никогда не хотела, чтобы он видел меня голой.
Укол его пальцев в мою грудь.
— Господи, Соболева. Зачем ты так сделала?
— Ненавижу тебя.
Где-то в стороне полилась вода.
— Арский. Не уходи. Не смей сбегать. Трус…
Влага на мне. Приятно холодит соски.
Противный женский голос из айфона бормочет в мои рёбра последовательность действий при сцеживании молока.
— Да заткнись уже, покажи, что делать, — голос Макса становится почти таким же сердитым, как когда он только вошёл в эту комнату. — Это я не тебе, Соболева. Перематывайся, ну же.
Я кошусь на говорящий айфон в его руках.
— Макс.
— Тсс.
— Даже не думай…
34. Даша
Он сдвигает мокрое полотенце на мой голый живот.
Его колено упирается мне в бок.
Я его пальцы даже сквозь мутный воздух вижу. Они бледно-красные.
Его бледно-красные пальцы на моей груди.
Они как кровь на снегу.
Я замерзаю заживо от его прикосновений.
От беспомощности хочется разрыдаться. Получается только жалобно проскулить.
Закатываю глаза, и в зеркальном круге люстры вижу своё лицо. Оно меня не слушается. Превращается в самостоятельную субстанцию из кожи, впадин и выпуклостей. Дикий замес стыда, ненависти и боли.
От себя отвернусь.
На него смотреть буду.
Я его взглядом изотру в порошок.
Он молчит. Его ресницы дрожат.
Приподнимает грудь ладонью снизу. Очень аккуратно. В его руке она становится невесома.
Прикладывает указательный палец к ареоле. Чуть надавливает.
— А!
— Прости. Потерпи.
Я ощущаю, как наружу выталкивается молоко. На рёбра стекает струя. Горячая и скудная.
— Мне больно.
— Сейчас станет полегче.
— Больно!
Он сдавливает меня. Собирает меня в свою ладонь как маленький шёлковый платочек. Всю меня в свою руку затягивает.
Язык скручивается в хоботок. Прилипает к нёбу.
— Сейчас, Даша. Сейчас пройдёт.
От его шёпота стискивает виски.
 
В нём столько страха, что мне хочется пожалеть этого человека. В нём столько нежности, что хочется благодарить его.
Я вдыхаю.
Глухота проходит.
Боль отступает.
Хорошо.
Спасибо.
Хорошо.
— Тебе ещё повезло, Даша. Попала в хорошие руки. У меня ведь самая подходящая наследственность для этого дела. Ты знаешь, что моя бабушка по маминой линии была передовой дояркой?
Я перестаю дышать на несколько секунд…а потом моё тело вздрагивает от судороги хохота.
Смеюсь так, как не смеялась очень давно.
Этот смех нездоровый, конечно. Но я настолько отвлекаюсь на попытки унять его и начать нормально дышать, что забываю ненадолго про абсурдность происходящего.
— Серьёзно тебе говорю. Передовик производства. Ветеран труда. И я, между прочим, когда был маленький, ездил к ней в деревню и как это обычно принято, прошёл мастер-класс.
— Заткнись, Арский.
— Где ты ещё найдёшь в городе айтишника, который умеет доить корову?
— Я убью тебя. Убью при первой возможности.
— Ты, видимо, уже начала репетировать. Пытаешься расстрелять меня грудным молоком.
Я смотрю на него сквозь слёзы и вижу, как он вытирает глаз.
Его руки становятся смелее.
А молоко уже пропитало полотенце, и сочится из него, щекоча мои бока.
Почему ощущения от прикосновений Макса так непохожи на другие? На прикосновения врачей. На мои собственные. Ведь такие же механические.
Он помогает мне умереть, чтобы я перестала страдать.
Он даёт мне смертельное лекарство.
Я пробую на вкус этот яд. И ничего слаще в жизни на язык не попадало. Хочется выпить всю бутыль. Высосать со стеночек. И возродиться после смерти только для того, чтобы снова умереть таким же способом.
Принимаю эту мысль как данность — сейчас, в эту минуту мне настолько физически хорошо от того, что он делает со мной.
— Уже не больно? — его тихий голос подкрадывается к самому сердцу.
Лучше бы я получила от него пощёчину. Чем этот осторожный, взволнованный тон.
— Нет.
— Я не знаю, достаточно ли. Как ты ощущаешь?
Я молча смотрю на него.
Когда это закончится? Когда он перестанет влиять на меня?
Теперь мне хочется, чтобы его пальцы вернулись ко мне.
Проникли под кожу, воткнулись в моё тело как в топлёное масло, подцепили, защипнули и вытащили из меня всё то, что отвечает за реакцию на Макса Арского. Жила за жилой, рецептор за рецептором. Все эти дырявые водоросли, от которых смердит податливостью.
— Даша.
— Я хочу, чтобы ты ушёл.
— Ты знаешь, что на время Олимпийских игр прекращались все войны?
— Ааа!
Живот сводит судорогой. Его пальцы держат вторую грудь и беспощадно надавливают.
Я пытаюсь повернуться.
— Нет-нет-нет, — удерживает меня. — Конечно знаешь. Ты же пацифист. И вообще очень умная и начитанная девочка. А ещё у тебя отличное воображение. Постарайся представить, что у нас на пару минут Олимпиада. А когда всё кончится, ты можешь снова ненавидеть меня.
— Я не переставала ни на секунду!
— И я этого заслуживаю. Если хочешь, я остановлюсь. И ты закончишь сама.
Сжимаю челюсти от ярости и боли.
— Но я должен буду убедиться, что ты справилась. Я хочу, чтобы ты была здорова.
Внезапно становится легко, и я расслабляюсь.
Молоко пошло хорошо.
Я чувствую, как оно свободно льётся из груди.
Пока его руки осторожно мнут меня.
Я лежу на мокрой простыне.
И испытываю чувство облегчения.
Словно я долго терпела, а теперь описалась.
Стыдно и хорошо одновременно.
Умиротворение пройдёт. А вот стыд останется со мной навсегда.