Барышня. Нельзя касаться (СИ)

И Катенька поначалу думала, что он не справится — их больше, да и выглядел ее защитник более щуплым, слишком хилым, слишком тонким, по сравнению с ними. И был он сейчас не похож на себя на токого, каким его запомнила Катя — волосы растрепаны, лицо искажено злостью, губа разбита, подбородок в крови. Но при этом, вот такое ужасное, страшное, его лицо казалось Катеньке родным и близким — он же за неё сражается! Её спасает сейчас от боли, от позора, от смерти, может быть!
Когда он начал отступать ко входу, теснимый двумя противниками — тем самым высоким и хозяином дома, Катенька внезапно очнулась. Она подхватилась с кровати, одной рукой все еще придерживая лоскут ткани у своей груди, обвела глазами комнату и увидела стоящий на полу в самом углу комнаты тяжелый бронзовый подсвечник.
Решившись, ухватила его рукой. Но он был тяжел, сил едва-едва хватило только на то, чтобы просто поднять, а уж о том, чтобы замахнуться им, и речи быть не могло! Заставив себя забыть о наготе, Катя схватила подсвечник обеими руками и бросилась к дерущимся мужчинам. И успела как раз вовремя — один из противников точным ударом в живот заставил Радулова согнуться пополам. Именно в этот момент Катя размахнулась изо всех сил и ударила тяжёлым предметом того, кто был к ней ближе. От удара сама плюхнулась на пол. Но и хозяин дома рухнул, как подкошенный, раскидав руки в разные стороны на полу.
Катя тут же подхватилась, собираясь повторить свой успех. Но этого уже не потребовалось — пока последний из насильников с ужасом смотрел на падение своего сообщника, Виктор Антонович распрямился и одним точным и сильным ударом в челюсть сбил его с ног!
… - Катюша, милая, надо уходить и быстро! Отпусти меня, пожалуйста! Если они сейчас придут в себя, нам несдобровать!
Он уговаривал уходить, спасаться, осторожно гладя по растрепанной Катиной голове. Но она, дрожа и заливаясь слезами, не могла заставить себя разжать руки, которыми обхватила Виктора за талию, не могла себя заставить убрать лицо с его груди, где под её щекой быстро и сильно билось его сердце. В кольце его рук ей было сейчас не страшно…
— Там Фёдор Игнатьевич ищет тебя…
Упоминание отцовского имени отрезвило девушку. Она шагнула в сторону, позволяя Радулову обернуть себя в одеяло, сдернутое с кровати.
Второй раз за вечер мужчина нес её на руках по тропинке. Только это был совершенно другой мужчина. Тот, кого еще совсем недавно она считала неприятным. А ощущение счастья, испытанное ею совсем немного времени назад, сейчас сменилось другим чувством. Его трудно было понять, а уж тем более описать словами. Катеньке было противно и мерзко, больно и страшно (что папенька теперь скажет! Что все скажут!). Её била дрожь, да такая, что зуб на зуб не попадал! И только одно удерживало от того, чтобы не завыть, не заорать дурным голосом, криком спасаясь от того ужаса, который пришлось пережить — тихий шепот на ухо:
— Никто никогда тебя больше не посмеет обидеть. Все хорошо будет. Я смогу тебя защитить. Все пройдет. Все закончится. Все забудется, как страшный сон, моя милая!
И, засыпая у него на руках Катенька верила каждому слову…
 49 глава. Марк 
Громкий крик из Марининой комнаты поднял меня посередине ночи. От усталости и спросонья не сразу поняв, кто именно кричит, я уже бежал, на ходу протирая глаза. Когда включил свет и увидел Катю, то решил, что у нее лихорадка, что, возможно, поднялась температура, и поэтому она так мечется на постели, сбив на пол одеяло. Но её лоб не был негорячим, а руки, которые, словно отбиваясь от невидимого противника, то и дело поднимались над кроватью и тут же падали обратно, вообще были ледяными.
— Катя, — осторожно потрепал её за плечо, но она не спешила просыпаться, правда, затихла ненадолго, и лишь под тонкими веками продолжали быстро-быстро двигаться глаза. — Катя, проснись!
Понимал, что, проснувшись и увидев меня возле своей постели, да еще и напуганная одним из своих снов, она может запаниковать, но как-то некстати в глаза бросилась быстро вздымающаяся, прикрытия тоненькой тканью пижамной маечки, грудь…
 
— Марк, сволочь такая, не смотри туда! — скомандовал сам себе и… сам себя же не послушал!
На неё было трудно смотреть спокойно! Невозможно просто. И если с груди взгляд после некоторого усилия все же послушно поднялся выше, то белая тонкая кожа её шейки… особенно там, в вырезе одежды, где эта кожа так соблазнительно так беззащитно натягивается на ключице, заставила мои глаза надолго приклеиться к себе.
А потом я сделал еще одну ошибку — посмотрел на Катины губы. Чуть приоткрытый влажный рот, в глубине которого виднелись белые зубки и розовый язычок… Я помнил, что нельзя её трогать, но, как последний сексуальный маньяк, склонялся к её губам! Я мысленно проклинал себя! Но не мог сдержаться! И был уже в миллиметре… Когда Катя выдохнула прямо в мои губы:
— Помогите!
Из-под тёмных подрагивающих ресниц, по Катиным щекам вдруг покатились крупные слезинки, заставляя от жалости к ней, от желания помочь и непонимания, как это сделать, сжаться мое сердце.
Что же там, во сне, с тобою происходит сейчас? Как я могу помочь? Как помочь, если она там, а я — здесь? Лёг рядом с нею, переложил её головку к себе на плечо, обвил руками, очень надеясь каким-то необьяснимым способом достучаться до неё сейчас и зашептал, почти не подбирая слов то, что просто приходило в данный момент на ум:
— Милая, борись! Сражайся! Не сдавайся, что бы ни случилось! Ты сильная! У тебя получится!"
А потом, когда она вцепилась в мою руку, не отталкивая, но прижимая к себе, понял, что поступаю правильно! Теперь гладил Катю по голове и говорил уже быстрее и увереннее:
— Никто никогда тебя больше не посмеет обидеть. Я рядом. Все хорошо будет. Я смогу тебя защитить. Все пройдет. Все закончится. Все забудется, как любой страшный сон, моя милая!
Я прижимал к себе спящую женщину. Все просто, ничего необычного. Кроме, разве что, того, ЧТО я испытывал при этом. Обнимал ее и думал, что в моей жизни не бывает легких путей, в моей жизни нет простых обыкновенных отношений, как у Олега и Светы, например, когда всё понятно — живут два человека вместе, растят детей, уважают и, наверное, даже любят друг друга. Всё у них так, как положено — встретились, повстречались, женились, родили детей, работают, родителям помогают, летом на море отдыхать ездят…
А у меня вечно кувырком — с Инной проблемы. С Маринкой — неопределенность. С Катей… С Катей вообще всё очень-очень сложно. Но при этом я очень остро чувствовал, что держу в объятиях СВОЮ женщину. Усмехнулся своим мыслям — так разве бывает? Люди полжизни вместе проживают, а потом расстаются — получается, не тот, "не свой" человек был? Но было так естественно думать, что со мною рядом сейчас МОЯ Катя, что когда-нибудь это поймет и она сама! Когда-нибудь, возможно, она сама захочет стать МОЕЙ, и это уже не будет только глупой фантазией разыгравшегося воображения!
Она успокоилась — дышала тихо-тихо, щекой прижимаясь к моей голой груди. Я был уверен, что кошмар закончился, что она теперь спокойно будет спать и, возможно, мне нужно уйти в свою комнату, чтобы не напугать Катю, когда она проснется. Но… уходить не хотелось. Я был уверен, что она спит, поэтому не ожидал услышать шепот:
— Где же ты был всё это время? Где ты был ТОГДА?
И что мне сказать на это? Уверять, как жаль мне, что не сумел уберечь, что судьба-злодейка по одной лишь ей понятной прихоти не свела нас тогда, в молодости? Но что ей моя жалость теперь, когда уже поздно? Да и я сам не хотел ее жалеть! Я хотел любить ее! Заниматься с нею любовью! Беречь и заботиться о ней сейчас, теперь… всегда! И, проклиная свой обычный ступор, когда нужно говорить серьезные вещи, когда нужно суметь подобрать слова, я выдохнул в ее волосы то, единственное, что пришло на ум: