Барышня. Нельзя касаться (СИ)

Чтобы не столкнуться ни с кем из них, я села в машину и даже заперла ее со своей стороны. Неужели они все из квартиры Марка вышли? Это те самые друзья его жены? А та красавица, получается, Инна и есть?
Пытаясь осмыслить всё происходящее, я сидела в машине. Долго. Приехала полиция, потом скорая помощь. А Марка все не было. И я уже почти решилась выйти и подняться в его квартиру, когда, наконец, показался он сам с большой сумкой на плече. Он вёл за руку растрепанную девочку лет десяти.
Девочка села ко мне на заднее сиденье, пробормотав испуганное: "Здрасте!" В руках у нее был мой вязаный бычок Марк.
— Посиди здесь пока! Катя, присмотри за ней, пожалуйста! Я скоро, — бросил Марк и снова скрылся в подъезде.
И я поразилась тогда… Насколько быстро в трудной ситуации этот мужчина смог взять себя в руки! Он практически не хромал, шагал спокойно и уверенно, как будто не было аварии, как будто он практически не пострадал, и не он вовсе утром еще сам есть не мог…
Но подумать над таким несоответствием тогда мне было некогда — нужно было познакомиться с ребенком.
 29 глава. Марк 
— Вы знаете, Наталья Аркадьевна, я Марину, как свою дочку, люблю. И понять не могу, как быть в такой ситуации! Ведь, с одной стороны, в моей квартире, при ребенке, подобное происходит! И может, мне нужно сейчас, так сказать, помочь следствию, тем более, что у меня есть связи и рычаги для этого. Направить его в нужное мне русло. Посадить эту идиотку на пару лет за… да там за многое можно! За распространение и сбыт наркотиков — от пяти лет дают, кстати! И, главное, все это при Маринке происходило! И ребенка тогда можно взять под опеку, при себе оставить! И ее наказать! Но ведь…
Болела устроенная в треснувшем лангете рука — не разбирая какой, бил друзей Инны, кажется, обеими! Ныли ребра — по ним, еще не отошедшим после аварии, кто-то из хануриков, выбрасываемых мною из квартиры, все-таки сумел заехать! Но больше всего гудела голова — от мыслей, от безысходности, безнадеги какой-то — именно так мне сейчас виделась моя собственная жизнь.
Олег остался разбираться с полицией. Я сел за руль его машины и повез домой Катю. И, наверное, мы, как было уговорено с Якуниным, высадили бы Барышню и поехали бы к нему ночевать, но Маринка заснула, прислонившись лбом к Катиному плечу. И когда я остановил машину и открыл дверцу, неожиданно для себя поймал в зеркале заднего вида Катин взгляд.
— Марк! — шепотом сказала она. — Может быть, переночуете у меня? У нас отдельная комната есть…
Но даже не ее предложение заставило меня согласиться. Катя придерживала голову ребенка, поглаживая Марину по щеке так нежно, с таким благоговением, словно касалась чего-то диковинного, чего-то невиданного. И мне показалось даже, что ей ХОЧЕТСЯ, чтобы мы пошли в ее дом!
Наталья Аркадьевна накрыла своей ладонью мою руку:
— Но, с другой стороны, она — мать… Вы это хотите сказать, Марк? Какая-никакая, но мать… И, вполне возможно, когда-нибудь исправится, будет жить по-другому?
Я кивнул, не очень-то веря в подобные вещи. Столько лет по одному сценарию жила Инна, что исправить ее, изменить положение дел можно было либо… кнутом, либо… тюрьмой, но никак ни разговорами и убеждениями. Пряник тут уже не подействует. Моя бывшая пряники не ест.
— Что посоветуете? — спросил, переходя на деловой тон.
— Посоветую засунуть жалость поглубже. Может быть, на время вообще о ней забыть. И отправить вашу жену в какую-нибудь закрытую клинику для лечения разного рода зависимостей. Лишить ее возможности общаться с друзьями. Во-первых, будет надежда на выздоровление. А во-вторых, если уж это не поможет, у вас появятся…. э-э… как же это сказать?
— Доказательная база? — помог я.
— Да, точно! Доказательная база! Потом если что, всегда ей пригрозить можно будет!
В словах Натальи Аркадьевны был резон. И Маринку под опеку оформить будет можно, во всяком случае временно уж точно — пока мать будет на лечении! А там посмотрим, подумаем… Да и сколько можно! Сколько я терпеть это должен? Сегодня Инна пусть в участке поночует — Олег обещал позаботиться. А завтра прикрою ее в одной специализированной клинике, вроде бы Ольга говорила когда-то, что есть у нее знакомый доктор по этой части, тем более, что у Инны скорая анализы взяла, а результат, по-любому, наличие в крови наркоты покажет!
 
— Наталья Аркадьевна… — начал я, собираясь спросить о том, что волновало сейчас гораздо больше надоевших, обыденных проблем с Инной, но Катина мама перебила. И хоть мы сидели в едва освещенной кухне — верхний свет не горел, чтобы не разбудить Катю и Марину, а скудное освещение от лампочки на вытяжке едва-едва давало представление об окружающем, я все-таки разглядел тревогу в глазах пожилой женщины.
— Марк, позвольте я спрошу. Вы знаете, что Катя… что она не совсем нормальна? — спросила и замерла, с силой сжав руками чашку с горячим чаем.
— Знаю. Всё о ней знаю, — врать и делать вид, что не в курсе, чтобы выудить какие-то подробности, я смысла не видел. Да и не хотел обсуждать Катю даже с ее матерью. Но все-таки понимал, что она — человек, который столько лет был с Барышней вместе, рядом, знает, как с ней нужно себя вести, совет дать может, поэтому и сдерживал свое недовольство. И более того, почему-то сейчас показалось, что Наталья Аркадьевна непременно скажет, что мне не нужно мучить Катю, не нужно настойчиво приближать ее к себе. Мне думалось, что она сейчас упрекнет меня в том, что спешу, в том, что… официально ещё женат, в конце концов! А "кручусь" возле Кати. — Хотите сказать, чтобы не лез к ней?
Она молчала некоторое время, задумчиво глядя в кружку с нетронутым чаем, а потом медленно сказала:
— Нет, Марк, не это хочу сказать. Пусть даже не получится… Пусть даже ей станет хуже потом… Пусть даже тебе это однажды надоест, ведь с нею не будет просто и быстро… Я смотрю на нее в последние дни и вижу — моя девочка другая стала. И нет, не прыгает до небес от счастья, не болтает без умолку, не поет песни веселые, просто во взгляде жизнь появилась. Она на меня смотрит, а я знаю, что ей жить хочется, вижу по глазам! Может быть, она и сама еще не понимает, что хочется, а я вижу! Столько лет этой жизни в ней не видела, а сейчас вижу! Ты не подумай, я не потому говорю, что она — моя дочка, что люблю ее. Хоть, конечно, это так и есть… Она, как никто, заслуживает счастья. И я очень благодарна тебе за то, что ты хотя бы пробуешь ей его дать.
— Наталья Аркадьевна, я не обижу Катю.
— Это я тоже вижу, Марк…
Шорох у двери, ведущей в Катину спальню, я услышал первым и моментально сориентировался:
— Что вы там о бутербродах говорили, Наталья Аркадьевна? С колбасой я бы съел! Простите, что заставляю вас, женщину, да еще и ночью кормить меня, но знаете, ваша дочь в больнице кормила чем-то настолько несъедобным, что я просто умираю от голода…
— Ну, что давали в больнице, тем и кормила…
И вот ведь странное дело, сонный Катин голос, чуть хрипловатый, негромкий, мурашками отозвался на моей коже! Ну, что за бред-то такой! Где я, а где мурашки? Но было, было! И я легко мог себе представить, еще до того, как обернулся и увидел, какая она сейчас — сонная, со спутанными волосами, разметавшимися по плечам, в длинном махровом халате, с голыми маленькими ступнями…
Каково же было мое удивление, когда обернулся к ней и увидел…
 30 глава. Марк 
Катя, конечно, очень неплохо подготовилась к выходу! Никаких тебе, Марк, обнаженных пальчиков! Носки, да еще и тапочки домашние! Размечтался! А еще — джинсы, футболка, рубашка… Расстегнутая, правда, но руками удерживаемая так, чтобы и футболки почти видно не было!
Наталья Аркадьевна, бросив на меня странный взгляд, шагнула к дочери и что-то спросила у нее на ухо. И когда Катя утвердительно кивнула, бросила на меня еще более странный взгляд и тяжело, сильно прихрамывая, вышла из кухни.