Барышня. Нельзя касаться (СИ)

"— А ты-то кто такой? — спросила Катя, садясь на постели и обводя взглядом комнату.
"Нет-нет, не комнату, светёлку! Что за слово такое "комната"? Ладно бы уж горница, что ли!" — подумалось с радостью. Вспомнилось с восторгом, что так, светёлкой, ее светлый девичий уголок называла Дусенька — кормилица, любимица всей семьи, с детства опекавшая и обожавшая самую младшую из детей Малейкиных — Катеньку.
Девушке чудилось, что она проснулась после долгой болезни, после недельного, а может быть, и более долгого по сроку, забытья. Она хорошо помнила, что она — Катенька Малейкина, младшая дочь Фёдора Игнатьича Малейкина, члена городского собрания, важного и уважаемого всеми человека в городе. Помнила, что ей вот-вот исполнится восемнадцать лет и совсем скоро, вот совершенно на днях (спросонья только в памяти все не появлялась точная дата!) ее ждет бал, на котором будет и Мишенька Васнецов, молодой поручик, возвращающийся с Кавказа! Красавец Мишель с кудрявыми кудрями солнечным видением ворвался в ее утро! Катя помнила и знакомство их тогда, давно, почти два года назад, на катке! Он ведь всего на три года старше, а ей, гимназистке, казалось, что на целую жизнь — так был серьезен, так гордо и с воодушевлением рассуждал он о необходимости служить на благо Отечества! Помнилось с восторгом, как размахивая коньками, они шли по улице, вдыхая морозный воздух и считая ранние зимние звезды! С легким смущением вспоминалось, как ругалась маменька, что Катюша припозднилась и домой возвращалась по темноте! И еще более ругалась, когда узнала, что возвращалась она не с сестренками Шаинскими, подружками-соседками, а с Мишелем!
И хоть встреча эта запала в самую душу девушки, была она единственной. Потому что спустя ровно сутки после встречи Михаил Васнецов был отправлен к месту службы — на Кавказ, а она — обратно, в Мариинскую гимназию… И мимолетная встреча эта, казалось, должна была забыться, стереться из памяти, растаять зимним снегом, что мгновенно исчезает, ручьями разбегается по мостовым, стоит только пригреть весеннему солнышку! А нет… Не исчезла и не растаяла! Вылилась Мишенькиными письмами, полными обожания и надежды на будущую встречу. А сколько прекрасных слов писал Мишель о ней самой, о ее красоте — и что лучше нее не встречал девушки, и что покорен, влюблен до искр из глаз, что во снах ее видит… А на балу он будет — записку прислал с оказией, что к ее именинам, к 17 февраля, вернется!
Взгляд девушки, до того мечтательно скользивший по стенам девичьей светелки, медленно прошелся по столику у стены, тронул лежащие на нем любимые мелочи, подаренные маменькой к Рождеству: новое зеркальце на длинной ручке, гребень из слоновой кости — резной, камешками украшенный, бусы жемчужные белые, так красиво смотрящиеся в вырезе нового белоснежного платья, сшитого специально к балу! Катенька улыбнулась и только потом, заметив легкое движение на полу, вдруг увидела его — того самого, мурчащего, помешавшего ее сну!
— Жанни, проказник! — погрозила пальчиком рыжему коту-увальню, легко вспрыгнувшему на постель и тут же по-хозяйски развалившемуся на кровати у неё в ногах. — Ты чего мне спать не дал?
Приснится же такое — Жанни с нею во сне разговаривал!"…
— Эт-то что за зоопарк? Милочка, иди сюда, доченька! Посмотри, сколько твоя тетушка сделала для тебя игрушек! — прокричала Алена в приоткрытую дверь моей спальни и тут же передумала. — Хотя нет… Ванечка, придержи ее там, в кухне, я сейчас!
Усевшись на любимый широкий подоконник в своей комнате, я наблюдала, как Алёна, бормоча себе что-то под нос, быстро сгребала моих вязаных "детишек" и бросала их на кровать, совершенно не переживая, что у некоторых одежка отваливается, у кого-то (у кого есть) выбиваются из прически волосы, а кто-то теряет яблоки, сумочки, очки и другие запчасти. Потом сестра завернула всю игрушечную братию в покрывало и отодвинула этот сверток к спинке кровати.
— Лучше бы Милка зашла, чем ты! — проворчала я. — От нее меньше ущерба… Зачем ты их вообще трогала?
 
— Она ж, когда увидит, половину домой загребет! — возразила сестра. — Я их спрятала от ребенка!
— Ну и пусть бы забрала. Мне-то их куда девать?
И правда, куда мне девать их? Я вязала вечерами уже несколько лет. Носки, шапочки, шарфы, свитера себе, маме и семье Алёны. Но недавно увлеклась именно изготовлением игрушек — так увлеклась, что за три летних месяца, которые сестра с мужем и дочкой отдыхали на даче у Ваниных родителей, сотворила ровно двадцать вязаных животных и кукол. Последнюю неделю тоже вязала куколку, но эта работа пока была незакончена.
— Нет, жалко — красивые они у тебя получились! А что Милка? Растреплет всех, замусолит! Мала она ещё для такой красоты! Да и на нитках ведь волосинки там, ворсинки всякие. Выложи их фотографии в интернете! В «Одноклассниках» или «ВК»! Нет, лучше в «Одноклассниках» — я там часто подобное вижу! Хочешь, я Ванечку попрошу, он тебе прямо сейчас сделает страничку и нафоткает твоих зверушек? Между прочим, сейчас очень модно покупать деткам именно такие игрушки — ручного производства!
— Не надо Ванечку, — я даже подумать не могла о том, что муж Алёны зайдет в мою комнату, в мое убежище, куда только маме и сестре, ну еще Милке, можно! — Если мне будет нужно, я сама всё сделаю.
— Пойдем, посидишь с нами — мы торт принесли! Чаю попьем, — Аленка подошла ближе, остановилась, почти упираясь животом в мои колени. — Как ты тут без меня?
Как я? Да так же, как всегда. Один день — точная копия предыдущего. Новый месяц — повторение того, безымянного, который подошел к концу, а этот год ничем от того, предыдущего, не отличается…
— Нормально я. Как всегда. Иди, чай с мамой и с твоими попей. Ты же знаешь, не смогу я есть с вами.
Ни есть, ни пить, ни сидеть рядом с другими людьми долго не могу. Пятнадцать лет назад меня не просто изнасиловали, меня уничтожили, как личность, как человека, превратили в больное психически, сломленное существо без желаний, без стремлений, без воли к жизни.
Я иногда задумывалась о том, почему до сих пор живу, для чего Я нужна на земле. И по всему выходило, что нет от меня толку, нет пользы. Нет у меня цели, нет будущего. Ненавидя себя за слабость, презирая себя с самого первого дня после того кошмара, я все-таки покончить с собой не смогла… Хотела, несколько раз пыталась, но не смогла… Слабое безвольное существо не способно даже на такую малость — убраться из этой жизни!
У меня, конечно, было оправдание — мама, Алёна, Джонни… Надежды не было, веры не было, жизни не было… А я почему-то продолжала жить.
Я еще помнила наивные девичьи мечты, которыми было переполнено сердце девчонки-студентки до той вечеринки — хотелось встретить красивого, умного парня, встречаться-влюбляться. Туманно думалось о том, как я буду счастлива с любимым потом, в будущем, когда у нас будут дети… Обычные такие мечты, которым не суждено было сбыться.
 3 глава. Марк 
Работая в полиции, я, наверное, так никогда не уставал — ноги гудели, подошвы стоп буквально горели огнём. От голода буквально потряхивало — утром, кажется, была чашка кофе с сухарем. Или это было вчерашним утром?
Хотелось пожрать… Не поесть, а именно пожрать — горячего борща со сметаной, например! Стоило представить себе бордово-красный наваристый бульон с обязательным ломтем свинины на косточке, как рот наполнился слюной — сто лет не ел такой роскоши!
И сегодня не съем. Потому что у меня дома снова гости.
— Папочка! Наконец-то! Я так тебя ждала!
Дочка бросилась на шею и повисла, как обезьянка, покрывая поцелуями щеки. Только ради нее я каждый день приходил в этот дом, чувствуя себя в собственной квартире гостем, чужим, ненужным, инородным элементом. Моя соседка "по общежитию", а по-совместительству, юридически жена, но фактически — жена бывшая, Инна, жила жизнью особенной, как принято было говорить в ее компании — богемной. Она была поэтессой и, соответственно, вращалась в околохудожественных кругах. В нашей квартире вечно отирались бородатые художники, всклокоченные писатели, пьяные поэты и бесконечные ценители талантов этих "великих", но пока недооцененных обществом гениев.