Королевы бандитов

У входа в дом Салони стоял прилавок с ласси, а рядом над костром висел здоровенный котел для приготовления джалеби. Кондитер месил тесто, раскатывал его на тонкие длинные колбаски, сворачивал из них тугие спирали, обжаривал в масле и поливал сахарным сиропом. Получались ярко-оранжевые, поблескивавшие на свету кружочки. По форме они напомнили Гите антимоскитные спирали. Рот сразу наполнился слюной, хотя она в отличие от Салони не очень любила сладкое.
– Так, окей, – сказала она, пытаясь успокоить саму себя, – все будет хорошо, я справлюсь. Что-нибудь придумаю.
– Гита… – предостерегающе начал Карем.
– Что? Ты сам говорил, что Чинту не настоящий криминальный авторитет. Насколько он может быть опасен?
– Как я понимаю, его разозлило даже не то, что ты отпустила собак, а то, что его облапошила «домохозяйка». Но я боюсь, что он хочет устроить показательную расправу над тобой, чтобы сделать себе имя и стать настоящим криминальным авторитетом.
«Потому что если ты убьешь двадцать человек – прославишься, если убьешь одного – тебя повесят как душегубку и забудут», – вспомнились Гите слова Викрама, процитированные Фарах.
– Может, припугнем его полицей?
Карем вздохнул:
– Той самой полицией, которую он купил с потрохами?
– Там есть один неподкупный полицейский. ПСП Синха.
– Позвоним ему?
Гита была слишком напугана, чтобы поправлять Карема и объяснять ему, что ПСП Синха – женщина.
– Нет! – выпалила она. – Синха не поверит ни единому моему слову. Но Бада-Бхай об этом не знает.
Продавец ласси принялся переливать молоко из железной кружки в стакан и обратно. Расстояние между этими сосудами он постепенно увеличивал, и молоко перетекало между ними длинным пенящимся потоком, но он ухитрился не пролить ни капли. Он продолжал взбивать напиток, ловко орудуя руками, и это зрелище подействовало на Гиту странным гипнотическим образом. Она неожиданно почувствовала, что тревога утихает, тело вроде бы расслабляется, но при этом мозг работает исправно и четко. Взбудораженная часть сознания как будто отключилась, в действие вступила та, которая все это время дремала, и Гита внезапно поняла, что́ не давало ей покоя два дня назад, когда она принесла молоко Рамешу в чайный ларек.
– Черт, – выдохнула Гита почти с благоговейным трепетом, отставив тарелку с закусками, которая все это время была у нее в руках.
– Что случилось?
– Черт, черт…
– Аррэ, что с тобой? – озабоченно нахмурился Карем.
– Мне надо идти, я… забыла покормить Бандита. Бедняжка! Я скоро вернусь.
– Я могу пойти с тобой. Если за тобой охотится Бада-Бхай, лучше тебе не бродить тут одной по ночам.
– Нет, Рамеш меня потом проводит, – солгала Гита.
На самом деле Карем очень пригодился бы ей сейчас, в ситуации, по поводу которой она так феерически ошибалась с самого начала, но он и так уже много сделал для нее, и Гита не хотела отплатить ему за добро, втянув в опасную историю.
– Не беспокойся. Увидимся позже, хорошо? Спасибо тебе за всё.
Она помчалась домой, устроив спринтерский забег – вернее, попыталась. Ее праздничное сари было из плотного шелка, в отличие от повседневных, хлопчатобумажных, и путалось в ногах, пока она не поддернула юбку.
И почему она сразу не догадалась, учитывая тонны лжи, которые вываливал на нее Рамеш? Он узнавал ее по шагам, отличал алкоголь по запаху, умудрился не спалить пападам – да, Гита слышала о том, что, когда люди теряют зрение, у них обостряются другие чувства. Допустим. Но Рамеш достал одноразовые стаканчики до того, как два далита, подошедшие к чайному ларьку, произнесли хоть слово.
– Черт-черт! – бормотала Гита на бегу. Она поравнялась с семейством, которое вышло на улицу жечь бенгальские огни. – Рам-Рам! – выдохнула Гита и продолжила свою мантру «черт-черт-черт». «Что ж у меня все наперекосяк?! Я помогаю убивать чужих мужей и никак не могу расправиться со своим!»
Она обогнала пару беспечных коров. Позади затрещали бенгальские огни. Многие жители деревни были на вечеринке у Салони, но некоторые принимали гостей у себя или предпочитали праздновать в кругу семьи. Сейчас, после ужина, все вышли во дворы или в поле запускать петарды и фейерверки, оставшиеся со вчерашней ночи. Пучок Гиты растрепался, шпилька вывалилась, коса повисла в украшенной блестками сетке. Порошковый дезодорант под мышками размок, и там покалывало от пота. Зимнюю прохладу она уже не ощущала, во рту пересохло, голова кружилась. На вечеринке у Салони она была так занята тем, чтобы помаячить перед носом у всех гостей и каждому заглянуть в глаза, что не успела поесть. Наконец впереди показался ее дом – внутри горела лампочка. Гита взлетела на две ступеньки крыльца и ворвалась в незапертую дверь с воплем:
 
– Он не слепой!
– Угу, – промычала Салони через кляп, которым ей заткнули рот. – Я фроде как уфе фогадалась.
  
29
 
В чурел превращаются женщины, несправедливо обиженные при жизни. Погибшие во время беременности. Убитые в этот период злобными родственниками или жестокими мужьями. Умершие в родах или в течение двенадцати дней после них, когда мать считается «нечистой». Всякая женщина, которую смерть настигла, не дав свершиться ее предназначению, возвращается в этот мир в облике чурел. Сведущие люди могут воспрепятствовать процессу ее трансформации; для этого нужно похоронить покойницу в земле, а не предать сожжению, положить ее в гроб лицом вниз, чтобы дезориентировать, завалить могилу камнями и посадить вокруг колючий кустарник. Если бы потенциальной чурел уделяли столько внимания при жизни, все эти хлопотные меры и не понадобились бы. Но так или иначе, если ее страстное желание мести достаточно сильно, она найдет дорогу домой, и тогда держитесь.
Чурел наводят страх на мужчин, однако их истории разнятся. Некоторых злобный дух заманивает в горные пещеры, впивается клыками и высасывает все телесные жидкости, включая сперму. Других жертв чурел держит в плену, постоянно требуя соития, пока не вытянет из них всю жизненную силу. В результате одни ее жертвы умирают, другие добираются до дома седыми, морщинистыми, скорбными старческим слабоумием, постигшим их неожиданным и странным образом.
Чурел – это ведьма, банши, суккуб. Мужчины, пережившие встречу с ней, описывают ее внешность одинаково, тут в их историях никаких расхождений нет: подлинный облик чурел ужасен и омерзителен. У нее длинный черный язык, косматые волосы на голове и в паху, жухлые груди, отвисшие до пупа на раздутом животе, и ступни, вывернутые назад.
Но придя к выводу, что в таком обличье заманить жертву в ловушку довольно затруднительно, чурел научилась преображаться. Она может превратиться в молодую привлекательную женщину, однако не способна ничего сделать со своими вывернутыми ступнями, и те остаются предательским признаком злого духа.
Гита и Салони всегда считали, что эти страшилки выдуманы мужчинами для мужчин. Только мужчина может представить себе возмездие в форме непрерывных сладострастных утех вместо мучительной смерти. Только мужчина может изобразить дух безвинно настрадавшейся женщины в виде чудовища. Только мужчина, спасая свою фаллическую гордость, может приписать мстительному духу способность менять облик, чтобы потустороннее существо, с которым он совокупляется множество раз, было обманчиво прекрасным.
«Но что, если, – думала Гита сейчас, оцепенело стоя у своей входной двери, закрывшейся у нее за спиной, и пытаясь параллельно сочинить хоть какой-то план действий, – что, если чурел, – думала она, – это на самом деле страшилка, придуманная женщинами для женщин? Если в материальном мире для нас нет защиты, ее можно найти в мире сверхъестественном. Можно придумать историю, которая напугает мужчин и заставит их хоть иногда задумываться о нашем благополучии».
Гита окинула взглядом комнату. Салони с кляпом во рту была привязана к пластиковому стулу; ее зеленые глаза расширились от страха. У входа в кухонный закуток прислонился плечом к стене Бада-Бхай. Рамеш занял позицию в другом углу. Надежда вырваться каким-то образом из этой западни исчезла, как только Гита увидела в кулаке у Бада-Бхая пистолет. Она тотчас вскинула руки вверх и теперь не спускала глаз со ствола. На Рамеша можно было не смотреть – она и так знала, что он слюнями захлебывается при мысли о том, что ему выпал шанс над ней покуражиться. Дураки всегда устраивают парад-алле, когда им удается кого-нибудь одурачить.