Королевы бандитов
Потягивая воду из чашки на затопленной лунным светом кухне, Гита мало-помалу приходила к уверенности, что, по крайней мере в ближайшем будущем ее сознательное отношение к произошедшему будет отличаться от того, в чем пытается ее убедить подсознание через сны. Защита обрела форму, сложились мантры, призванные спасти ее от чувства вины. Потому что Салони сказала: «Даршан сам себя убил. Он первый начал. Если кто-то посягает на твое тело, ты имеешь право защищаться». Даршан напал на нее. Он нападал на других женщин. И напал бы еще на многих.
Но в снах вина вырывалась на волю, узник в отсутствие надзирателя буйствовал и сеял хаос. Видения мучили ее, зато она не сомневалась, что долго это не продлится. Гита пережила много ужасов и знала, что это тоже переживет. Придет утро, вместе с ним очистительные мантры принесут облегчение, но пока она чувствовала себя крошечной и беззащитной, стоя в кухонном закутке. Ее била дрожь, живот крутило, сердце бешено колотилось. Лунный свет казался чужим. Легкие предательски отказывались принимать воздух. Она ухватилась обеими руками за край полки и опустилась на колени. «Кабадди, кабадди, кабадди», – бормотала Гита, пока где-то в груди не развязался тугой узел. Бандит проснулся и тревожно закружил рядом с ней, но Гита боялась отпустить край полки, чтобы приласкать его, – просто дышала глубоко и смотрела на пса. «Кабадди, кабадди, кабадди». Ее отчаяние передалось Бандиту – он словно искал и не находил способ ей помочь, чувствуя себя таким же беспомощным и беспокойным, как она.
В следующий раз Гита проснулась ранним утром, потому что Бандит ее всполошил – ему нужно было на улицу, и он скулил, пока она не встала, с трудом продрав глаза, и не отперла дверь, чтобы выпустить его пописать. Из двух храмов доносились громкие бхаджаны, будившие деревенских жителей. Воздух был свежий – дневная влажная жара еще не успела его раскалить – и приятно холодил разгоряченную кожу Гиты. Она снова легла, погрузившись не в сон, а в тягучую дрему, больше похожую на попытку к бегству от реальности, чем на отдых. А потом ее разбудил стук в дверь – явилась Фарах, свеженькая и бодрая, в отличие от вялой и помятой Гиты.
Стоя на крыльце, Фарах окинула взглядом растрепанные волосы и домашний халат хозяйки дома.
– Ты что, еще спишь, Гитабен? Уже десять часов, – сообщила она с превосходством ранней пташки над засоней. – Слышала про Даршана? Вся деревня жужжит, как улей.
– Что случилось? – спросила Гита, еле ворочая языком. Во рту пересохло, утренний свет резал глаза, и она жестом пригласила Фарах войти, чтобы можно было закрыть дверь.
– Даршан умер! Жена его убила!
– Нет, не… – машинально возразила Гита, но тут же спохватилась. – Не может быть.
– Полиция приезжала. Всех забрали в Кохру.
– Безумие какое-то…
– Согласна. Сейчас тут такая суета начнется, почище, чем в Дели… Аррэ, что с твоей шеей?! – Фарах указала на синяки, которые за ночь успели еще потемнеть.
– Чего? А, ерунда, не обращай внимания.
– Оке-ей. – Фарах сунула тыкву в руки Гиты. – Короче, такое дело… Я не могу дать тебе отсрочку, к сожалению. Деньги мне понадобятся раньше, чем я думала.
Гита похолодела и отошла к столу налить себе воды. Когда на тебя нападает мужчина – это одно, но позволить женщине взять себя за горло… Силенок у нее сейчас было маловато, но пора уже дать отпор шантажистке, решила она. Передразнивая слащавый тон Фарах, Гита сказала:
– Короче, такое дело… Я не могу дать тебе денег, к сожалению. Сама справляйся.
– Гита-а! – так же слащаво изумилась Фарах. – Не заставляй меня идти к копам!
– Иди. Я им скажу, что ты сама убила Самира.
– Это была твоя идея. Если бы я взялась его убивать, это выглядело бы как обычный сердечный приступ. У меня на заднем дворе завались понг-понга, только полная кретинка на моем месте скормила бы ему антимоскитную спираль. Ну серьезно, Гита, если бы я реально хотела убить заодно и тебя, ты бы тоже уже сдохла. Потому что я не стала бы заморачиваться с самосами, начиненными той самой спиралью. Но как я уже говорила, дохлая ты мне без надобности.
У Гиты сердце заколотилось как бешеное, в ушах зазвенело от злости.
– Так вот, значит, какой у тебя был план с самого начала? Уговорить меня помочь тебе, а потом шантажировать?
– Ну, не с самого начала, но потом ты меня выбесила, и пришлось… Ладно, не важно. – Фарах махнула рукой. – Я знала, что ты клюнешь. Тебе ведь нравится чувствовать себя нужной и полезной.
– Ты не бонобо, – медленно проговорила Гита.
Фарах озадаченно моргнула:
– Я не знаю, что это такое.
– Бонобо – это человекообразные обезьяны, у которых самки объединяются в группы, чтобы противостоять агрессивным самцам. Они ведут себя как союзницы. Ты так не умеешь.
– То есть я должна обидеться из-за того, что ты не считаешь меня макакой?
– Шимпанзе.
– Да без разницы.
– Я бы на твоем месте не была так уверена в себе, Фарах. Ты сожгла тело Самира. Это как-то подозрительно, тебе не кажется?
– Нет. Полиция считает, что это домы всё перепутали.
– В любом случае, не осталось улик, связывающих меня с Самиром.
Фарах округлила глаза, всем своим видом изображая святую невинность:
– Кроме того разговора между вами, который я случайно услышала.
– Какого разговора?
– Ах, ты не помнишь? Ну, Самир вроде как сказал, что отберет у тебя деньги, а ты сказала, что убьешь его.
– Тогда почему же ты сразу не побежала в полицию, если подозревала меня в убийстве Самира? – подыграла ей Гита.
– Понятно почему. Ты, Гитабен, угрожала мне и моим детям. Что я могла сделать?
– Ты всё это серьезно?
Фарах заулыбалась, блеснув зубами:
– Убийственно серьезно!
«Как бы сейчас поступила Салони?» – подумала Гита и вспомнила: «Некоторые люди не понимают слов, только удары».
Поэтому она любезно поинтересовалась:
– Должно быть, ужасно одиноко так жить, а, Фарах?
– Как «так»?
– Когда ты не такая, как все. – Гита приосанилась и продолжила с достоинством: – Я не только о том, что ты мусульманка, ведь это и так очевидно.
На лице Фарах впервые отразилось некоторое смятение:
– Правда?
Гиту охватило нервное возбуждение. Теперь она поняла Салони, которая в детстве стремилась быть не просто царем горы и королевой помойки, но главной задирой, той, кто всех держит в страхе. Неужели все люди, вырастая, сохраняют дворовые привычки?
– Ну конечно. Знаешь ведь, как бывает – люди привечают тех, кто похож на них самих, доверяют только тем, кто выглядит, как они, говорит, как они, ведет себя, как они. Ведь так… удобнее. Стереотипы неистребимы. А ты… Другие женщины тебя, конечно, терпят, но недолюбливают, верно?
– Ну да. То есть не все, а… некоторые. Мне так кажется. – Фарах с усилием выталкивала эти слова – по одному, неуверенно, рывками, как двигатель толкает машину, когда кончается горючее.
– Ага, некоторые, – покачала головой Гита и заулыбалась. – Да все подряд! Поэтому за помощью ты сразу побежала ко мне, верно? Ты знала, что тебя здесь не любят, и думала, что ко мне относятся так же, потому и выбрала меня. И в общем-то ты была права. Но… Было одно «но». Тебе не нужна была союзница или подруга, тебе нужна была жертва. А это ставит тебя на одну доску с Самиром.
– Что?! Нет, я…
– Это делает тебя даже хуже Самира. Недавно ты сказала мне, что я не Королева бандитов, и, наверное, ты была права. Но ты тоже не Королева бандитов. Ты Кусума.
– Кто?
Гита искренне рассмеялась:
– Ну ясное дело, откуда тебе о ней знать? Она не заслуживает места в истории. В большинстве книжек и фильмов ее попросту выкинули за кадр. Этакая Пхулан для бедных. Хотя сама Кусума называла себя дасью сундари – «прекрасная королева бандитов». Представляешь, какая стерва? Само прозвище заявляло о том, что она должна превзойти Пхулан. И конечно, дело было, помимо прочего, во внешности, как же без этой низменной зависти? Так или иначе, Кусума тоже состояла в банде, но скорее была там в статусе шлюхи, а не настоящей разбойницы. При этом она страшно ненавидела Пхулан, настолько, что, когда разбойник из высшей касты убил мужа Пхулан, Викрама – помнишь такого? – Кусума была на стороне нападавших. Она разорвала на Пхулан одежду, забрала ее драгоценности, помогла мужчинам связать ей руки, а когда Пхулан насиловали, кричала ей, что она это заслужила.