Королевы бандитов

– А если я сделаю так, что детей у тебя будет не меньше десятка?
Надменное лицо девочки слегка дрогнуло, но в следующую секунду она махнула рукой:
– Да пофиг!
– Ты… В общем, прими мои соболезнования насчет твоего отца.
После этих слов лицо девочки странно скривилось, однако Гита не успела понять, заплакала ли она, потому что девочка бросила тарелку и со всех ног помчалась по аллее прочь; концы дупатты вились за ней, как два вымпела.
– Эй… ты в порядке? – Гита наконец взглянула на мальчика. – Раис!
– Привет, тетя Гита. – Голос у него звучал так же устало, как у отца.
– Что тут у вас стряслось? Вставай, я провожу тебя до дома.
– Мы играли в семью. Она хотела вместе смотреть на луну.
– А ты не хотел с ней идти?
– Нет. Но пришлось.
– Почему пришлось?
– Потому что она моя гёрлфренд. А бойфренды всегда делают то, что гёрлфренды им говорят. Такое правило.
– Неласково она с тобой обращается.
– Гёрлфренды и не должны быть ласковыми.
– Это тоже такое правило?
– Ага.
– По-моему, – осторожно сказала Гита, – ты с ней слишком добр.
– А это плохо?
Гита задумалась над вопросом, но из головы не шли те приглашения, от которых она отказывалась, потому что проще было спрятаться от всех, чем рискнуть выйти в люди и стать объектом насмешек и осуждения. Возможно, мужчины и малышня продолжали бы плести о ней небылицы, но если бы на собраниях группы заемщиц она пыталась наладить общение с другими женщинами, а не держалась бы особняком, слухи и сплетни постепенно сошли бы на нет. Все это время она считала себя парией, а на самом деле, возможно, была добровольной отшельницей. Вспомнились слова Салони, сказанные с твердой решимостью: «Любой, кто начнет сплетничать о Прити и всячески ей досаждать, будет иметь дело с нами».
– Нет, – ответила Гита Раису. – Я не думаю, что это плохо. Но и вытирать о себя ноги никому не позволяй. Нужно быть добрым, но с умом. Не каждый человек заслуживает твоей доброты. Если видишь, что кто-то ведет себя недостойно, верь своим глазам.
– Но она же права. Мы тут единственные мусульмане.
– А кто сказал, что ты должен жениться на мусульманке? – спросила Гита и мысленно себя осадила – тут надо было проявить осторожность. Она, конечно, сомневалась, что Карем – приверженец религиозного коммунализма, но все же это был не ее ребенок, и она не имела права забивать ему голову своими идеями.
– Не должен?! – Мальчик взглянул на нее с таким благоговейным трепетом, что она вдруг ему позавидовала. Только в детстве слова, услышанные от взрослого, которому доверяешь, могут открыть невероятные бездны смыслов. С тех пор она ничего подобного не испытывала.
– Нет, не должен. В любом случае, если ты решишь жениться на мусульманке, я уверена, что их найдется немало за пределами нашей деревни. И может быть, какая-нибудь из них будет очень добра с тобой.
– Надеюсь. Но она сказала, что это наш кисмет [96], потому что у меня есть только папа, а у нее – только мама.
Гита вздрогнула, уповая на то, что в сумерках это было незаметно.
– Эй, а Бандит с тобой? – спохватился Раис.
– Нет, бэта [97], он остался дома.
– А можно мне его сейчас проведать?
– Давай в другой раз. Твой папа уже наверняка волнуется.
– Еще чего, я же не маленький уже!
* * *
Гита собиралась оставить Раиса на крыльце и уйти, но Карем сразу открыл дверь и с удивлением взглянул на сына:
– Раис! А где твои братья? Они должны были за тобой присматривать!
– Не знаю где.
– Я подумала, лучше проводить его домой, – сказала Гита и улыбнулась Раису, потому что это было проще, чем взглянуть в лицо его отцу. – Хотя он, конечно же, не маленький.
– Спасибо, – сказал Карем.
– Не за что. Спокойной ночи. О, и кстати, Ид Мубарак [98]. Я забыла тебя поздравить раньше.
– Гитабен, подожди. Раис, иди в дом.
 
– Почему? Я хочу тут побыть!
– Живо.
Раис со вздохом послушался.
Карем вышел на крыльцо и покачал головой:
– У нас, похоже, новая любовь.
У Гиты сердце забилось сильнее:
– Да?
– Ага. У Раиса.
– Ага, – повторила Гита. – Правда?
– Ты ему очень нравишься. Это так трогательно.
Гита рассмеялась, чтобы избежать необходимости как-то это прокомментировать словами. Она слишком хорошо себя знала и была уверена, что впоследствии пожалеет о большей части того, что скажет сейчас, потому что это будет слишком глупо, эгоистично, несмешно или банально.
– Слушай, я должен перед тобой извиниться. В прошлый раз ты пришла в магазин из лучших побуждений, а я повел себя невежливо. Я тогда постился – ну, знаешь же, Рамадан, – и был до ужаса злой. В итоге сорвался на тебе, а ты этого не заслуживала. Я много думал о том, что ты тогда имела в виду… ну, тем вечером… и кажется, теперь понимаю. Ты женщина, для тебя все по-другому, и это несправедливо. Ты просто пыталась защитить себя. И ты имеешь на это полное право. Я психанул, потому что думал только о собственных чувствах, а не о твоих.
Гита не привыкла к тому, чтобы мужчины перед ней извинялись. Отец никогда не просил прощения ни у нее, ни у мамы. При этом он вовсе не был тираном – просто извинений от него никто никогда не ждал, так было заведено. Английское слово «sorry» – «извини», «извините» или просто «мне жаль» – годилось на все случаи жизни, для любых провинностей и грехов, и поскольку английский все чаще звучал в фильмах, это «sorry» (а также «thanks» – «спасибо», «благодарю») вошло в широкий обиход. Аналог на хинди индусы извлекали из замшелых закромов лишь в каких-то серьезных случаях – если оправдывались за грубое оскорбление, сильно опаздывали на встречу или по недосмотру кого-то толкали на улице. Рамеш, всегда требовавший извинений от нее, от Гиты, сам ни разу не попросил у нее прощения. Сейчас ей захотелось обнять Карема, но она подавила это желание, чтобы не чувствовать еще большей неловкости.
– Я тоже должна извиниться. Ты не верил слухам обо мне, а я не ответила взаимностью.
Он вскинул руки:
– Значит, мы друзья?
Она тоже подняла открытые узорчатые ладони:
– Ну конечно, друзья.
– О, ты сегодня ходила на праздник? – взглянул он на роспись хной.
– Да, к Салони.
– Это же здорово!
– Правда?
– Конечно. Надо почаще общаться. Чем больше друзей, тем лучше.
– Проблема в том, что друзья просят об услугах…
Карем пожал плечами:
– Ну и что? Почему бы не помочь, если это в твоих силах?
– Даже если тебя просят о чем-то плохом? То есть хотят, чтобы ты сделал что-то неправильное?
Карем закусил губу, размышляя.
– Я думаю, тут важна конечная цель. Иногда, чтобы сделать что-то хорошее, нужно сначала сделать что-то плохое. – Он вытянул указательный палец: – Если не можешь зачерпнуть масло прямым пальцем…
– Тогда согни его, – подхватила Гита, тоже вспомнив эту пословицу.
Заключенный мир, неожиданный и прекрасный, Гита уносила с собой, как драгоценность. Она поспешила пожелать спокойной ночи Карему, пока все не испортила. Над головой переливалась толстенькая, круглая луна, и путь домой был легким. На ходу Гита терла ладони, и с ее рук осыпа́лись сухие чешуйки хны, оставляя шлейф позади. И пусть на нее за последние дни обрушился целый град проблем: смерть Самира, угрозы от Фарах, просьба Прити о «маленькой услуге», – зато Карем ее не ненавидел, и от этого на душе уже было немного легче.
Подходя к своему дому, Гита увидела вышагивавшую перед крыльцом Салони. Нет, она не вышагивала. Она маршировала. Согнув пухлые руки перед собой под прямым углом, она вскидывала колени так, чтобы достать до локтей, – Гита удивилась, что в сари можно выполнить такой опасный трюк.
Салони ее заметила, но продолжила зарядку.