Королевы бандитов

– Нет-нет, это ты меня прости, – торопливо сказала она с таким нехарактерным для себя пылом, что Карем, кажется, поверил в ее искренность. – Я не думала, что холодильники такие дорогие, – солгала она, – и сорвала на тебе злость от разочарования.
Он примирительно улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.
– Что ж, копить придется чуть дольше, но в конце концов ты все-таки его купишь.
Между ними все снова наладилось, они продолжили путь. Гита потеряла счет времени, но Карем спохватился, что пора возвращаться – грузовик скоро должен был их подобрать.
Когда они уже стояли у обочины шоссе, на Гиту вдруг обрушилось осознание беспросветности своей обыденной жизни. Сегодняшний день – поездка с Каремом, спасенный пес, прогулка по магазинам – разительно отличался от привычной рутины и всего того, что ждало ее в деревне (а помимо прочего, ей предстояло вернуться к решению проблемы Самира). Как сказал Карем, «было забавно, и я немного увлекся». Гите нравилось, что в Кохре ее никто не знает, но городская жизнь казалась ей чуждой, и она всегда испытывала легкую тревогу вдали от дома. А сегодня все было по-другому. Как прогулять школу: о последствиях не думаешь, пока не настанет время возвращаться домой, чтобы столкнуться там с суровой реальностью.
Наверное, Карем чувствовал то же самое, потому что, уже сидя в грузовике, он вздохнул:
– Хороший был день.
Гита, примостившись напротив, взглянула на него. Солнце уже садилось, раскрашивая небо в конфетно-розовый цвет.
– Хороший? Несмотря на Бада-Бхая и мое сумасбродство?
Он пожал плечами:
– Не знаю… мне кажется, что все к лучшему и как-то да наладится. Не спрашивай, как и почему, просто у меня есть такое чувство, и оно мне нравится. Долго это чувство не продержится, но пока оно есть.
– Почему долго не продержится?
– Все чувства скоротечны.
– Это печально.
Он удивленно улыбнулся:
– Печально? А меня, наоборот, это всегда обнадеживало. Когда знаешь, что все временно, ставки сами собой понижаются, и можно дойти до самого предела, потому что все точно закончится.
– Значит, любовь тоже временна? А как же твои дети?
– Любовь – навсегда. Потому что это не чувство.
Гита была с ним не согласна, но вместо того чтобы возразить, спросила:
– А что же тогда?
– Обязательство.
– То есть обязанность? Долг, что ли?
– Ну, в хорошем смысле. Я имею в виду, что это сознательный выбор, который ты обязан заново делать каждый день.
Гита подумала о том, что рассказывали в радиопередаче о косатках. И вспомнила о Лакхе, женщине-рабари, которая остается в ужасном доме Бада-Бхая ради своего незаконнорожденного сына.
– Ну, не знаю. Вряд ли ты выбирал, любить тебе или не любить своих детей. У тебя просто… не было выбора. За тебя все решила биология, или природа, или как там это назвать.
– Да, конечно, отцовская любовь – это первобытный инстинкт, но любовь, которая заставляет идти на жертвы и ставить их счастье и потребности выше моих, требует от меня ежедневно делать выбор. – Карем прикрыл глаза – Гита уже заметила, что он всегда так щурится, когда размышляет; с закрытыми глазами ему легче было подбирать слова. – Я сам делаю выбор, и мне важно это осознавать, потому что иначе будут одни обиды и сожаления.
– Тебе одиноко? – Этим дурацким вопросом Гита выдала собственные переживания, но Карем, все еще сидевший с закрытыми глазами, ответил:
– Иногда очень.
– Наверное, тебе тяжелее, чем другим. Помочь некому.
– О, дети сами научились заботиться друг о друге. Старший для них как второй отец. Он даже за мной присматривает, напоминает поесть.
– Как мило.
– Нет, – покачал головой Карем. – Это не детство.
Гита опять почувствовала себя неловко – она разучилась утешать людей, у нее этот навык давно атрофировался, как атрофируются мышцы без упражнений. Когда-то у нее это получалось с Салони. «Это потому, что ты меня любишь. Ты смотришь на меня по-другому, не так, как все. И еще потому, что ты дура».
Если верить Карему, они с Салони тоже выбирали друг друга. Каждый день выбирали друг друга любить. Пока не перестали. (Странно было, что вот уже несколько дней мысли ее постоянно возвращаются к Салони, как прирученный голубь на голубятню.)
 
А вот выбрала ли она любить Рамеша? Гита подумала, что да. А если бы он остался с ней, продолжала бы она обновлять этот выбор каждый день? Простила бы унижения и побои, соблюдала бы обязательство жертвовать собой ради его нужд, удовлетворять его потребности в еде, сексе, самоутверждении?
Оно того не стоило.
Дорога была утомительная. Гита и Карем спрыгнули на землю из кузова грузовика, когда карамельный закат превратился в пепельно-серый, и распрощались.
Карем напоследок напомнил:
– Придумай ему хорошее имя.
– Имя? – Гита взглянула на пса, свернувшегося клубком у нее на руках. Она так привыкла к его весу и теплу, что и забыла о своей ноше. – Я, если честно, вообще не любительница животных.
– Ничего страшного. Животные умеют любить за двоих.
Гита еще не придумала, как объяснить Фарах, что она не купила крысиный яд, – была уверена, что у нее хватит на это времени. Но когда она подошла к своему дому, Фарах сидела на крыльце, обхватив себя руками и упершись подбородком в колени. При виде Гиты она медленно выпрямилась, словно развернулось ленивое облачко. Последние, самые упрямые отсветы закатного солнца еще разливались в сумерках, и когда Гита разглядела свежие синяки на лице Фарах, распухшую губу и царапину на скуле, стало ясно, что нынешний «школьный прогул» возымел более серьезные последствия, чем можно было ожидать.
  
8
 
– Ты где была?!
Гита поставила пса на пол рядом со своей кроватью и повернулась к вошедшей вслед за ней в дом Фарах. Свет голой лампочки, болтавшейся под потолком, был беспощаден к ним обеим: Фарах побита, Гита растрепана, лицо лоснится от пота. Больше всего на свете ей сейчас хотелось принять душ, да и собаку поскорее искупать не помешало бы.
Фарах притащила еще одну тыкву – пришлось взять.
– Что у тебя с лицом? – спросила Гита.
– Где ты была?! Это что у тебя в волосах? Солома?
– Это сделал Самир? – Вопрос был глупый, но Гите требовалось время на размышления, и она указала на свежие синяки Фарах.
– Ты где пропадала весь день? – не унималась та. – И зачем здесь эта шавка?
– Я ездила в Кохру.
– Ох… – Фарах вздохнула с облегчением. – Ну да, точно. Прости. Так значит, ты добыла отраву?
– Частично.
– То есть?
– Я добыла дару, вон она, на кухонном столе, забирай. Но крысиный яд купить не удалось.
– Гитабен! Это же самый важный ингредиент!
Фарах так яростно взвыла, что пес поднял голову и неодобрительно зарычал, обнажив клыки и прижав лисьи уши. Черный нос усиленно принюхивался, раздувая ноздри. Фарах, услышав рычание, вздрогнула, и Гита заметила, как напряглось ее тело – похоже, она в присутствии собак чувствовала себя так же неуютно, как Салони в детстве. Пес тем временем вскочил на все четыре лапы, что Гита сочла признаком улучшения его самочувствия, но в следующий момент бедолага, вместо того чтобы наброситься на Фарах, рванул куда-то вбок, врезался пятачком в ножку кровати и, завалившись на бок, принялся яростно обнюхивать пол. Грязный хвост-веревка вяло болтался из стороны в сторону.
Фарах недоуменно нахмурилась:
– Что это с ним?
– Он слепой.
– А. Так почему ты не купила яд?
– Потому что этот болван Карем не отходил от меня ни на шаг, а я не могла купить крысиный яд у него на глазах.
– Карембхай? Почему он был с тобой?
– Он ехал в город с приятелем и предложил меня подвезти.
– И что, ты не могла отделаться от него всего на пару минут, чтобы купить что нужно?
Гите сделалось совсем неловко. Она заняла оборонительную позицию, потому что считала себя виноватой – пока они с Каремом разгуливали по Кохре, как парочка беззаботных тинейджеров, Самир тут колотил Фарах. «А потом он придет за мной и за моими деньгами», – напомнила себе Гита.