Конец детства (сборник)

— Который час? — спросил Блэйн.
— Девять вечера, — ответил человек, державший в руке журнал регистрации.
Существо опять шевельнулось в мозгу, и вновь зазвучали слова:
— Здорово, приятель. Меняюсь с тобой разумами!
Пожалуй, по человеческим понятиям, ничего более нелепого быть не могло. Это было приветствие. Что-то вроде рукопожатия. Мозгопожатие! Впрочем, если вдуматься, в нем куда больше смысла, чем в обычном рукопожатии.
Девушка тронула его за руку:
— Ваше молоко, сэр!
Если это расстройство мозговой деятельности, значит, оно еще не прошло. Блэйн снова ощутил Его — этот чуждый, темный сгусток, спрятавшийся где-то в подсознании.
— Машина в порядке? — спросил Блэйн.
Человек с журналом кивнул:
— Все в полном порядке. Записи с информацией уже отправили.
Полчаса, спокойно подумал Блэйн и удивился собственному спокойствию. У меня осталось всего полчаса, потому что именно столько потребуется, чтобы обработать информацию. Записи всегда просматриваются сразу после возвращения исследователя. Приборы, конечно, зафиксировали, что произошло. И вскоре здесь все станет известно. Надо выбраться отсюда прежде, чем прочтут записи.
Он оглядел комнату и вновь почувствовал удовлетворение, восторг, гордость — то, что испытал, попав сюда впервые много лет назад. Этот зал — сердце “Фишхука”, отсюда отправляются исследователи на далекие планеты.
Блэйн представлял, как тяжело будет расстаться со всем этим, как трудно будет уйти насовсем, — слишком большую часть самого себя он сюда вложил.
Но выбора нет, надо уходить.
Он допил молоко, отдал девушке стакан. Затем пошел к двери.
— Одну минуту, сэр, — мужчина протянул ему журнал. — Вы забыли расписаться.
Проклиная формальности, Блэйн вынул из журнала карандаш и расписался. Столько глупостей, но таков ритуал. Расписывайся, когда приходишь, отмечайся, когда уходишь, а главное, держи язык за зубами. Такое впечатление, что одно лишнее слово — и “Фишхук” рассыплется в прах.
Он вернул журнал.
— Простите, мистер Блэйн, но вы не указали, когда придете на чтение записей.
— Напишите, завтра в девять, — бросил он.
Пусть пишут все, что вздумается, я не собираюсь возвращаться. У меня осталось лишь тридцать минут, даже меньше, и нельзя терять ни мгновенья.
С каждой убегающей секундой в памяти все ярче вставал тот вечер три года назад. Он отчетливо помнил не только слова, но и тон, которым они были произнесены. В тот вечер позвонил Годфри Стоун, и в его голосе, прерывистом, словно после очень быстрого бега, звучал панический страх…
— Счастливо! — Блэйн вышел в коридор и захлопнул за собой дверь. В коридоре никого не было. По обеим сторонам пустынного коридора двери были закрыты, из-за некоторых сквозь щели просачивался свет, стояла полная тишина. Но в этой безлюдности и тишине слышался пульс гигантского организма “Фишхука”. Казалось, этот огромный комплекс никогда не спит: круглые сутки работают лаборатории и испытательные станции, заводы и университеты, обширнейшие библиотеки и склады…
Блэйн на мгновение остановился, прикидывая. Все, кажется, достаточно просто. Выйти из здания ничего не мешает. Остается только сесть в машину, которая на стоянке, в пяти кварталах отсюда, и поскорей добраться до северной границы. Нет, остановил Блэйн себя, не годится, чересчур уж просто и прямолинейно. И слишком очевидно. В “Фишхуке” наверняка решат, что именно так я и поступлю.
Но сомнение не покидало Блэйна, голову сверлила чудовищная мысль: а надо ли вообще бежать?!
А те пятеро, после Годфри Стоуна, — что, разве еще недостаточно?
Блэйн быстро зашагал вниз по коридору, стараясь разобраться в своих сомнениях и вместе с тем чувствуя, что сомнениям сейчас не место. Какие бы колебания ни возникали, он знал, что действует правильно. Но правильность сознавал рассудком, а сомнения шли от сердца.
Он понимал, что причина тут одна: он не хочет бежать из “Фишхука”. Ему тут нравится, ему интересно работать в “Фишхуке” и не хочется бежать.
Но эту борьбу с самим собой он выиграл много месяцев назад. Уже тогда пришло решение: когда придет время, он уйдет, все бросит и убежит, как бы ни хотелось остаться.
 
Потому что Годфри Стоун уже прошел через это и, спасаясь бегством, выбрал момент и позвонил — не для того, чтобы просить о помощи, а чтобы предупредить.
— Шеп! — он выдыхал слова, словно говорил на бегу. — Шеп, слушай и не перебивай. Если когда-нибудь вернешься не таким, каким улетал, уноси ноги. Не жди ни минуты. Сразу же уноси ноги.
Затем в трубке щелкнуло, и все стихло.
Блэйн помнил, как стоял, продолжая сжимать в руке трубку. “Да, Годфри, — сказал он в молчащий телефон. — Да, я запомню. Спасибо. Удачи тебе”.
И все. Больше он Годфри Стоуна никогда не видел и не слышал.
“Если ты вернешься не таким”, — сказал Годфри. И вот теперь я “не такой”. Я ощущаю в себе чужой разум, второе “я”, прячущееся в мозгу. Вот что, значит, делает человека “не таким”. А как же другие? Не может быть, чтобы все повстречали того самого Розового, обитающего в пяти тысячах световых лет от Земли. Сколько же еще способов стать “не таким”?
Скоро в “Фишхуке” узнают, что я прилетел “не таким”. Этому невозможно помешать. Узнают, лишь только закончат обрабатывать информацию. Тогда меня запрут в лаборатории ч приставят “слухача”- человека, ковыряющегося в чужих мыслях. Слухач будет разговаривать дружелюбно и даже с сочувствием, а сам в это время будет извлекать из моего мозга Чужой Разум — выковыривать из убежища и исследовать.
Он подошел к лифту и уже собирался нажать кнопку, но тут распахнулась одна из выходящих в холл дверей.
— А, Шеп, это ты, — произнес человек, появившийся в двери. — Слышу, кто-то вышел из пусковой, думаю, кто бы это мог быть.
— Я только что вернулся, — ответил Блэйн.
— Не хочешь зайти ко мне на минутку? — пригласил Кирби Рэнд. — Я как раз собрался открыть бутылочку.
Блэйн знал, что раздумывать некогда. Надо или зайти и выпить пару рюмок, или сразу отказаться. Но отказ вызовет у Рэнда подозрение. Потому что работа Рэнда — подозревать. Не зря он начальник отдела безопасности “Фишхука”.
— Ладно, — согласился Блэйн, стараясь говорить как можно спокойнее. — Только ненадолго. Свидание. Нехорошо заставлять девочку ждать.
Это должно избавить от всяких дальнейших предложений, подумал Блэйн. А то этот тип от избытка чувств может пригласить пообедать или что-нибудь посмотреть.
Кабина уже почти подошла к их этажу, но Блэйн заставил себя отойти от лифта. Идиотская задержка, но ничего теперь не поделаешь.
Когда он вошел к Рэнду, тот дружески похлопал его по плечу.
— Ну, как путешествие? — спросил Рэнд.
— Все отлично.
— Далеко летал?
— Около пяти тысяч световых.
Рэнд кивнул:
— Этого я мог и не спрашивать. Теперь все летают далеко. Поблизости мы уже почти все закончили. Еще сотня лет — и начнем летать за десять тысяч.
— Разницы большой нет, — сказал Блэйн. — Стоит только вылететь, как ты уже там. Расстояние не имеет значения. Может, когда станем летать еще дальше, до середины Галактики, тогда появятся помехи. И то вряд ли.
— Ученые тоже так считают.
Рэнд пересек кабинет, подошел к массивному столу и взял бутылку. Отбил сургуч и вытащил пробку.
— Знаешь, Шеп, — сказал он, — мы занимаемся фантастическим делом. И, хотя иногда надоедает, в нем есть своя романтика.
— Просто мы дошли до этого очень поздно, — ответил Блэйн. — Умение было в нас всегда, а им не пользовались. Потому что не могли найти ему практического применения. Потому что все это казалось слишком немыслимым. Потому что отказывались верить. Древние догадывались об этом умении, но не понимали его и считали колдовством.
— Простые люди и сегодня так думают. — Рэнд достал лед из встроенного в стену холодильника, положил в бокалы и наполнил их почти до краев. — Садись. — Он протянул Блэйну бокал и сел за стол. — Напрасно не присаживаешься. Ты же не особенно спешишь, а сидя пить гораздо приятнее.