Война. Krieg. 1941—1945. Произведения русских и немецких писателей

  
Герд Гайзер
 
Реванш
 
(Рассказ)
 
 
Перевод Ю. Архипова
 
Как-то раз, — рассказывал некто Мартин, который потом еще получил унтер-офицера, — я подменил в карауле одного парня, а тот мне потом и говорит: когда-нибудь я реваншируюсь перед тобой за это дело.
У меня-то в голове никаких особых мыслей на этот счет не было, когда я его подменял; стояли мы тогда в небольшом городке на Варте, было затишье, ну и парни ухлестывали за местными девицами, как это водится в гарнизоне. Был как раз вечер субботы, а стоять на вахте с субботы на воскресенье желающих, знамо дело, нет. Мне же в тот момент было все едино. За минуту до этого мне и в голову не пришло бы с ним поменяться, но как я увидел его растерянную рожу, когда его назначили, то вдруг ему это и предложил. Он и до сих пор словно стоит у меня перед глазами, и сейчас поймете почему. Ну, словом, был он такой недотепа, которым всегда достается то, от чего все отлынивают. Хотя выглядел он вполне прилично, мог бы сойти даже за бравого парня, если б помалкивал. Дело в том, что у него был какой-то дефект, проблемы с артикуляцией, что ли, да еще он как-то странно так подвывал, когда говорил. И еще: начнет фразу — и тут же дергает вверх рукой, закончит — рука резко падает вниз. Ну и капралы над ним потешались: спросят его о чем-нибудь и сразу же впяливаются глазами в его руки, которые ведь полагается держать по швам.
Понятное дело, у девок он большого успеха иметь не мог, а кто любил в насмешку намекать на его победы на этом фронте, тот и сам в свои россказни не верил. Но тут как раз нашлась одна, что готова была поджидать его у калитки, наверняка первая в его жизни, ведь он был не такой ухарь, как те же капралы, которые при желании могли каждый вечер любой задрать юбку. Неудивительно, что у него в глазах помутилось, как он услышал свою фамилию при разводе. Ну я и заступил вместо него, что называется, осчастливил. Он так и сказал мне на ухо на другой день: мол, наконец-то и мне выпало счастье. При этом рука его дернулась вверх и резко упала, что показалось мне на этот раз особенно забавным, и я чуть было не прыснул от смеха, когда он мне сказал, снова дернув рукой: когда-нибудь я реваншируюсь перед тобой за это дело, дружище.
А самого Мартина, как он рассказывал, вскоре отправили в унтер-офицерскую школу, а после нее, когда начался новый поход, попал он в другую роту. И вот он двигался как-то с тремя своими солдатами в сторону передовой, по пересеченной местности, которую вяло обстреливали. Слева от них был крутой холм, справа начинался лесок, который занимали соседи. И тут на опушке они увидели убитого, накрытого парусиной.
Хотел бы я знать, кто это, сказал Мартин, вглядываясь в обнаруженное, но солдаты не выказали желания сворачивать с дороги, и только один откликнулся: «Может, мне посмотреть, господин унтер-офицер?» Нет, сказал Мартин, я сам, а вы двигайте дальше, я вас догоню. Его так и тянуло посмотреть, кто там лежит, он просто не мог ничего с собой поделать. И он уже нагнулся над парусиной, как сбоку вдруг что-то ухнуло, и он мигом припал к земле. А когда поднял голову, увидел, что всех троих его солдат разметало в клочья — там, где они едва приблизились к холму. Он хотел было броситься к ним, но вспомнил, зачем сюда свернул, и приподнял угол этого парусинного покрывала, и увидел, что там лежит человек, которого он подменил в карауле в свое время и который ему сказал: когда-нибудь я реваншируюсь перед тобой за это дело.
  
Франц Фюман
 
Эдип-царь
 
(Идиллия)
 
 
Перевод Р. Гальпериной
 
 
Западногерманскому контингенту
 
во Вьетнаме посвящается
 
I. Пьеса
 1 
То, что они, немцы, немецкие солдаты, стоящие во вражеской стране, да еще в такое время, когда после сокрушительных успехов германского оружия военная удача, казалось, склонилась на сторону врага и гремящие фронты теснили европейскую твердыню, на форпостах которой все жарче разгорались пожары партизанских восстаний, и Германия, ценою величайшего напряжения вынужденная из последних сил вести тотальную войну, отказывала себе в малейшей передышке и разрядке, — то, что они, солдаты стоящего под Фивами подразделения связи, в этой обстановке и невзирая на расширившуюся до предела человеческих возможностей радиосвязь и караульную службу, готовили пьесу Софокла, «Эдипа-царя», при участии греческих солдат, их военных союзников — эвзонов, сохранивших верность королю и извечной западноевропейской миссии своей страны; а также то, что эту постановку, задуманную как торжество братанья обоих народов, предполагалось осуществить на священной фиванской земле, перед публикой, состоящей из немцев и греков, со всей должной торжественностью, однако в полной боевой готовности — оружие на случай внезапного нападения предполагалось держать тут же за кулисами, — вся эта романтическая ситуация долго представлялась юному ефрейтору П. глубочайшим символом бряцающей войны, ныне вступившей в свой страшный пятый год, — символом объединения европейских народов высшей расы в их борьбе против варваров, против врага, угрожающего гибельной чумой самому священному достоянию человечества… И если этот превосходный, далеко нацеленный замысел повис в воздухе, то произошло это отнюдь не по их вине. Стремительное продвижение русских войск через Средние Балканы, отпадение от рейха Болгарии и Румынии и их переход на сторону красных, повсеместно, словно на крыльях сквозного ветра, вспыхивающие партизанские восстания, а также переброска с Ближнего Востока английского экспедиционного корпуса — все грозило отрезать немецкие войска на Южных Балканах от европейской базы, во избежание чего и был отдан приказ как можно быстрее отойти на север, что для подразделения связистов обернулось труднейшей и мучительнейшей операцией, которая, однако, несмотря на многообразные препятствия, была проведена успешно. Этот комбинированный марш, ибо переброска совершалась частью на грузовиках, частью пешим порядком, в потоке многотысячеголового войска, по единственной еще доступной северо-западной дороге через Лавадию, Гравию, Ламию и Фермопилы, — этот марш, если не считать незначительных воздушных налетов, причинявших отряду скорее беспокойство, чем серьезную помеху, протекал в плавном быстром темпе и при благоприятной погоде напоминал бы скорее туристский поход — когда бы при перевале через снеговые горы отряд связистов, в составе примерно полубатальона, не подвергся нападению двух партизанских отрядов. С трудом пробившись на дорогу, ведущую к спасительной низменности, солдаты потеряли при этом грузовики, куда, обманутые благоприятным ходом отступления, погрузили перед крутым подъемом не только всю поклажу, но и ранцы и подсумки, и таким образом лишились всего, оставшись в том, что на них было. Если первая атака нанесла отряду большой урон, а вторая уничтожила его имущество, то третья оторвала его от главных сил: английские штурмовики на бреющем полете смели его с дороги и в довершение разрушили единственный мост; мало того, улетая, стальные птицы, которых ефрейтор П. мысленно уподобил стимфалидам, баснословным коршунам Геракловых времен, метавшим свои железные перья, точно стрелы из лука, — эти чудовищные птицы, словно в струе своего полета, принесли заплутавшимся солдатам еще одно бедствие: разразилось затяжное ненастье слишком рано и с неожиданной свирепостью навалившегося дождливого сезона. Голодные, издрогшие, измученные солдаты, исхлестанные безжалостно ниспадающими потоками воды, бредя в раскисшей, измочаленной одежде, которая, подобно Нессову плащу [11], причиняла коже невыносимый зуд, десять дней и десять ночей с распухшими ногами брели по заросшей чертополохом пустыне и каменистой степи, не находя на своем пути ни крова, ни деревца, ни даже скалистого выступа, чтобы укрыться от этого бессолевого моря, — десять дней и десять ночей без единой сигареты для поднятия духа, не говоря уж о костре, и день за днем все одно и то же — дождь, дождь, дождь, нескончаемый, холодный, на смерть, на отчаяние и безумие обрекающий секущий дождь, от которого на одиннадцатые сутки слабейшие малодушно и бессильно протянули бы ноги, когда бы отряду, поистине чудом, не попался лесок, разбитый наподобие парка, даровавший солдатам не только желанную защиту густых деревьев, но и драгоценное топливо, мало того, скрывающий в своих лиственных недрах надежный приют, пусть и неблаговидный и в других условиях непременно бы отвергнутый командованием: то были стойла, клетки и загоны невзыскательного зверинца, какие попадаются на подступах к некоторым провинциальным городам. Звери, занимавшие эти необычные, но так кстати подвернувшиеся квартиры, все передохли, должно быть с голоду, и если даже десятидневному ливню не удалось очистить воздух от тошнотворно сладкого смрада падали, то, несмотря на усталость, отвращение и приступы выворачивающей душу тошноты, это сделали истосковавшиеся по убежищу люди: они убрали и закопали падаль, они, насколько возможно, песком, вениками и ароматными травами отскребли стены, и полы, и решетки вновь обретенного жилья, залатали крыши, посыпали галькой плац и, таким образом, еще до наступления ночи обрели убежище, где им предстояло перебыть целый месяц, чего никто из них тогда не предполагал; а уже спустя несколько дней благодаря усилиям на редкость распорядительного офицера-интенданта, а также ротного фельдфебеля люди почувствовали себя в своих клетках так уютно, что только смеялись над злосчастным дождем, тем более что вся служба свелась сейчас к несению караула и обычным лагерным работам, и, пользуясь обретенным досугом, им оставалось лишь продолжить свои беседы если не о постановке, то о проблемном узле Софоклова творения, возобновив их с того места, на каком они были прерваны разразившейся напастью.