Девять месяцев до убийства

— Единственное, что мы знаем о ней, — ее лицо было перекошено вследствие какого-то ранения. Может быть, она — жертва Потрошителя, которой удалось уйти от смертельного удара?
— Великолепно, Ватсон! Просто потрясающая гипотеза. Она достойна восхищения. Однако наблюдения, которые сделал я, лежат в несколько иной сфере. От вас наверняка не укрылось, что господин Бэкк называл ту особу, которая выкупила ящичек, «женщиной», тогда как ту, которая закладывала его, уважительно именовал «дамой». Мы можем, следовательно, с уверенностью предположить, что мисс Салли Янг — личность, заслуживающая некоторого уважения.
— Само собой, разумеется, Холмс. Правда, должен признаться, я не вполне понимаю глубокий смысл этого наблюдения. Просто вторая женщина, несомненно, более низкого общественного положения. Быть может — проститутка. Я уверен, что таких несчастных созданий в этом районе предостаточно.
Монтегю-стрит оказалась неподалеку — меньше двадцати минут пешком от ломбарда. Как выяснилось, она представляла собой короткую улочку, связывающую Перди Корт и Олмстед-серкус, последняя из которых была широко известным прибежищем несметного множества лондонских нищих. Мы свернули на Монтегю-стрит и едва успели сделать несколько шагов, как Холмс резко остановился.
— Ба! Вот так сюрприз!
Я проследил направление его взгляда и увидел в подворотне вывеску, на которой было написано единственное слово «Морг». Я не считаю себя особо впечатлительным человеком, но стоило мне глянуть в темную глубину этого узкого, похожего на туннель прохода, как настроение мое упало точно так же, как накануне, когда я впервые увидел перед собой замок герцогов Шайрских.
— Холмс, — сказал я, — это не приют для бедняков. Может быть, они иносказательно называли так приют для мертвых?
— Давайте не будем спешить с выводами и заглянем внутрь.
С этими словами он вошел в подворотню и толкнул дверь, за которой оказался вымощенный дворик.
— Без сомнения, здесь пахнет смертью, — сказал я.
— Причем, это свежий запах, Ватсон. Иначе, зачем бы здесь оказался наш друг Лестрейд.
В противоположном конце двора стояли всецело поглощенные разговором двое мужчин, и одного из них Холмс узнал быстрее, чем я. В самом деле, это был инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда. Он отощал еще больше и приобрел еще большее сходство с хорьком.
Лестрейд обернулся, заслышав наши шаги. На лице его отразилось изумление.
— Мистер Холмс! Что вас привело сюда?
— Необычайно рад встрече с вами, Лестрейд! — воскликнул Холмс с приветливой улыбкой. — Бальзам на душу — видеть, как Скотланд-Ярд ревностно исполняет свой долг и идет по следу преступника, куда бы ни вел его этот след.
— Не вижу никаких оснований для сарказма, — обиженно сказал Лестрейд.
— Что-то вы очень обидчивы сегодня. Должно быть, вас что-то вывело из себя?
— Если вам не известно, что здесь случилось, значит, вы просто не читали утренних газет, — отрезал Лестрейд.
— И в самом деле, не читал.
Полицейский повернулся ко мне, чтобы поприветствовать.
— Доктор Ватсон! Что-то давненько нас не сводила судьба.
— Даже очень давно, инспектор, надеюсь, что у вас все в порядке?
— Замучил прострел в поясницу. Но ничего, как-нибудь перетерплю, — пожаловался Лестрейд.
Затем мрачно добавил:
— По крайней мере до тех пор, пока не увижу, как этот садист из Уайтчапеля будет болтаться на виселице.
— Что, опять какие-то дела Потрошителя? — резко спросил Холмс.
— Разумеется. Пятое убийство, мистер Холмс. Вы наверняка читали о нем. Хотя я что-то не припоминаю, чтобы вы предлагали Скотланд-Ярду свою помощь в расследовании этого дела.
Холмс даже не стал парировать выпад. Он посмотрел на меня горящими глазами.
— Мы все ближе к сути дела, Ватсон.
— О чем это вы там говорите? — спросил Лестрейд.
— Вы сказали — пятое убийство, инспектор? Вы, наверное, имели в виду, что это — пятое убийство, о котором стало известно?
— Стало известно или нет, Холмс…
— Я просто хотел сказать, что нет никакой уверенности, что их было пять. Вы нашли трупы пяти жертв Потрошителя. Остальные, вероятно, разрезаны на куски и запрятаны более основательно.
 
— Веселенькая идейка, — пробормотал Лестрейд.
— Можно взглянуть на труп этой «пятой» жертвы?
— Он лежит там, внутри. О, простите, я не представил. Это доктор Мюррей. Он здесь главный.
Доктор Мюррей был хил и очень бледен лидом. Он, казалось, излучал спокойствие, что сразу расположило меня к нему. Такое спокойствие часто встречаешь в тех людях, которым по роду занятий приходится подолгу быть в окружении мертвых.
В ответ на представление Лестрейда он поклонился и сказал:
— Я действительно заведую этим моргом, но предпочел бы сохраниться в памяти потомков и как директор приюта для бедных. Там, в приюте, я могу хотя бы кому-то помочь. А тем несчастным, которые поступают сюда, уже ничто не поможет.
— Ничего, это мы еще поглядим. Негодяй ответит за все! — прервал его Лестрейд и повел нас к дверям.
В нос нам ударил сильный запах фенола, столь хорошо знакомый мне со времен пребывания на службе Ее Величеству в Индии. Помещение, в которое мы вошли, наглядно свидетельствовало, насколько мало люди заботятся о сохранении достоинства мертвых. Это, собственно, была даже и не комната, а, скорее, длинный, широкий коридор, на стены и потолок которого не пожалели извести. По одну сторону, во всю длину стены тянулось некоторое возвышение из досок, на котором стояли грубо сколоченные деревянные столы — на определенном расстоянии друг от друга. Добрая половина этих столов была занята недвижными телами, с головой закрытыми простынями. Однако Лестрейд повел нас не к этой, а к противоположной стене.
Там было еще одно возвышение, на нем — стол, а на столе — покрытые простыней человеческие останки. Можно было догадываться, что над этим столом следовало бы повесить табличку — «Новое поступление».
— Энни Чэпмен, — мрачно сказал Лестрейд. — Последняя жертва убийцы.
С этими словами он откинул простыню.
Когда речь заходила о преступлениях, едва ли был человек более деловитый и бесстрастный, чем Холмс; но в этот раз и на его лице появилось выражение сострадания. Должен был признаться, что и мне тоже стало не по себе, хотя я навидался смертей — и в постели, и на поле брани. Эта девушка была истерзана так, как будто побывала в лапах хищного зверя. Но, к удивлению моему, сострадание на лице Холмса сменилось чем-то вроде разочарования.
— А лицо-то у нее вовсе не порезано, — пробормотал он, и это прозвучало чуть ли не как упрек.
— Потрошитель обыкновенно не трогает лиц своих жертв, — сказал Лестрейд. — Он ограничивается более интимными областями тела.
Холмс уже обрел свою выдержку и холодную рассудительность. Теперь он был готов, не моргнув глазом, наблюдать даже вскрытие. Он коснулся моей руки.
— Обратите внимание, с каким искусством была проведена вся эта ужасная работа, Ватсон. Все это подтверждает то, что мы прочитали в газетах. Этот негодяй орудует своим ножом вовсе не как на душу бог положит.
Инспектор Лестрейд хмуро поглядел на тело.
— Вот по этому разрезу внизу живота не чувствуется никакого особого умения. Убийца мог сделать его кухонным ножом.
— А потом он аккуратно анатомировал низ живота и, вероятно, с помощью скальпеля, — негромко сказал Холмс.
Лестрейд пожал плечами.
— И вот эта вторая рана, прямо в сердце. Она тоже от кухонного ножа.
— Левая грудь была ампутирована по всем правилам хирургического искусства, Лестрейд, — сказал я, и по спине у меня пробежал холодок.
— Потрошитель изрезывает свои жертвы то больше, то меньше. Видимо, все зависит от того, сколько у него есть времени. В некоторых случаях он не успевает сделать почти ничего.
— Это те случаи, когда ему кто-то мешает за его дьявольской работой.
— Как вижу, я вынужден взять назад некоторые свои скоропалительные выводы.