Укрощение королевы
– Если б Ваше Величество не был так благосклонен к своему поросенку, из меня уже было бы приготовлено жаркое! – говорит Джордж.
– Скорее, подкоптили бы, как бекон, – отвечает король, разворачивает свое кресло и смеривает прищуренным взглядом Стефана Гардинера. – Куда бы ни заводила тебя охота за ересью и еретиками, те, кого я люблю, должны остаться неприкосновенными, – говорит он. – Ты должен помнить одну вещь, Гардинер: тебе нельзя забывать, кто мой друг. Потому что ни один из моих друзей не может быть еретиком. Если я люблю человека, значит, он любим и Церковью. Я – глава Церкви, и никто не может любить меня и не быть принятым в Церкви.
Я тихо делаю шаг вперед и кладу руку на плечо Генриху. Мы вместе смотрим на епископа, который арестовывал моих друзей, моих стражей, моих проповедников, моих торговцев книгами и даже брата моего доктора. Стефан Гардинер опускает глаза, не выдерживая нашего удвоенного взгляда.
– Я приношу свои извинения, – произносит он. – Простите мне эту ошибку.
* * *Стефан Гардинер публично унижен; я торжествую, и мои фрейлины радуются вместе со мною. Возвращение Джорджа Бладжа приветствуют при дворе, король провозглашает о своей любви к нему и протекции над всеми теми, кто любит его.
Я принимаю это утверждение как гарантию своей безопасности.
Волна поддержки традиционалистов и подавления реформ иссякла, и теперь, по закону чередования приливов и отливов, пришла наша пора. Современные философы считают, что приливные волны повинуются притяжению луны. При дворе волны милости приходят и уходят под действием того же правила: желанию луноподобного короля – и теперь мы знаем, что настает наш черед подниматься на гребне.
– Как мы можем освободить Анну Эскью? – спрашиваю я Нэн и Екатерину Брэндон. – Король освободил Джорджа Бладжа просто потому, что любит его. Совершенно ясно, что скоро мы снова вернем себе свои преимущества. Как быстро, по-вашему, мы сможем ее освободить?
– Ты считаешь, твое влияние достаточно окрепло, чтобы предпринимать какие-то действия? – спрашивает Нэн.
– Возвращение Джорджа показывает, что король уже насытился милостями приверженцам старой Церкви. Теперь мы возвратим свои позиции, – с уверенностью говорю я. – Нам в любом случае стоит рискнуть ради Анны, нельзя же оставлять ее в Ньюгейте. Он стоит в самом очаге распространения чумы и мора. Мы должны вызволить ее оттуда как можно скорее.
– Я могу отправить туда одного из своих слуг, дабы тот проследил, чтобы ее хорошо разместили и нормально кормили, – говорит Екатерина. – Можно подкупить стражников, чтобы позволить ей некоторые послабления – например, перевести ее в чистую камеру и дать ей книги, еду и теплую одежду.
– Хорошо, сделай это, – киваю я. – Но как нам добиться ее освобождения?
– Может быть, обратимся к нашему кузену, Николасу Трокмортону? – предлагает Нэн. – Он может сходить к ней и побеседовать. Он знает закон, и он добрый христианин, сторонник реформ. Наверняка он сам слышал ее проповеди у вас, и не раз. Надо, чтобы он сходил туда и подумал, что можно сделать. А мы поговорим с Джоан, женой Энтони Денни.
Последнее время Энтони постоянно находится рядом с королем, он должен точно знать, как далеко готов зайти Тайный совет в допросах Анны. Именно он должен будет передать решение о созыве суда на подпись королю или проставить на него королевскую печать. И он же будет передавать письмо короля присяжным, если тот решит вынести ей обвинение. Сэр Энтони знает все, и он скажет Джоан о том, что запланировано.
– Ты уверена в том, что он на нашей стороне? – допытываюсь я у нее. – Точно ли он верен делу реформ?
В ответ Нэн только приподнимает руки в жесте, словно сравнивая на вес два кошеля.
– Сердцем он согласен в необходимости реформ, в этом я уверена, – говорит она. – Но он, как и все мы, стремится остаться в милости у короля и не сделает ничего, если будет думать, что это может отвратить от него Генриха. Ведь он всего лишь человек, бессильный против прихотей…
– Тирана, – шепчет Екатерина.
– Короля! – поправляет ее Нэн.
– Короля, который благоволит нам, – напоминаю я им.
* * *С новой уверенностью я отправляюсь перед ужином в королевские покои, и когда слышу, что он разговаривает там со своими джентльменами о вопросах веры и религии, высказываю свое мнение. Однако я стараюсь быть предельно аккуратной и не хвалиться своей начитанностью и знаниями. Эта задача оказалась совсем не трудной: чем больше я узнавала, тем больше становилось понятно, что мне еще многое предстоит узнать. По крайней мере, я могу присоединиться в беседе к тем мужчинам, которые стали заниматься реформами, как другие увлеклись стрельбой из лука, – лишь чтобы развлечь короля и найти себе занятие.
– Том Сеймур по-прежнему не женат, – неожиданно замечает Генрих во время одной из наших бесед. – Кто бы мог подумать?
Прозвучавшее имя подействовало на меня как неожиданный удар.
– Что вы сказали, Ваше Величество?
– Я сказал, Том Сеймур все еще не женат, – повторил он так громко, словно думал, что я оглохла. – Хоть я и дал свое благословение на этот брак и Говарды сказали, что они немедленно приступят к его заключению.
Я никак не могу придумать, что мне на это ответить. За спиной короля я вижу бесстрастное лицо Томаса Говарда, герцога Норфолка, отца Мэри, которая должна была стать невестой Томаса.
– Что же может препятствовать этому браку? – тихо спрашиваю я, словно несколько озадачена услышанным.
– Судя по всему, нежелание дамы, – король поворачивается к герцогу. – Она что, отказалась? Я удивлен, что ты позволяешь дочери такие свободы.
Герцог с улыбкой кланяется.
– Боюсь признаться, что моя дочь – не большая поклонница Томаса Сеймура, – произносит он язвительно, и я стискиваю зубы в раздражении. – Мне кажется, она не уверена в его религиозных предпочтениях. – Как я поняла, это намекало на то, что он мог оказаться еретиком.
– Ваше Величество, – начинаю я, но герцог смеет меня перебить. Я замолкаю, понимая, что этот человек считает, что может перебить меня, королеву Англии, и никто в этой комнате не призовет его к порядку.
– Сеймуры известны своим желанием подвергнуть Церковь реформации, – говорит Норфолк, и отсутствующий передний зуб придает его речи некое шипящее, змеиное звучание, что, по-моему, хорошо отражает его змеиную суть. – От леди Анны из свиты королевы до его брата Эдварда. Все они много внимания уделяют образованию и чтению и считают, что могут всем давать советы. Я же только рад, что моя дочь была воспитана в традиционных правилах. Она ходит в церковь, которую устроил наш король, и не ищет перемен, если только Его Величество не скажет, что для них пришла пора. – Он замолкает, и его темные глаза, поблескивая, смотрят вниз, словно он старается выжать из себя скупую слезу воспоминаниями о почившем зяте. – А еще она любила Генриха Фицроя всем своим сердцем, да и все мы его любили. Ей невыносима мысль о том, что кто-то займет его место.
Упоминание о бастарде привело Генриха в сентиментальное настроение.
– Ах, не говорите о нем, – вздыхает он. – Мне невыносима мысль об этой утрате. Какой был красивый мальчик!
– Не могу себе представить, чтобы Томас Сеймур занял место нашего возлюбленного Фицроя, – язвительно заканчивает Норфолк. – Это было бы просто издевательством.
Со все возрастающим гневом я слушаю, как этот старик оскорбляет Томаса, и никто не произносит ни слова в его защиту.
– Нет, нет, он не похож на мужчину, в которого мог вырасти мой мальчик, – соглашается король. – Никто не смог бы быть на него похожим.
* * *Николас Трокмортон возвращается из Ньюгейта с хорошими известиями об Анне Эскью. У нее оказывается много друзей в Лондоне, которые поддерживают ее, и у нее уже есть теплая одежда, книги, и деньги к ней прибывают каждый час. Ее точно должны отпустить.
Положение ее покойного отца и состоятельность мужа тоже играют не последнюю роль. Она проповедовала перед знатнейшими гражданами Лондона и членами городского совета, и сама не делала ничего дурного, кроме того, что повторяла то, во что верят уже тысячи людей. Ходят слухи, что в ее случае король лишь хотел припугнуть активных сторонников реформ, дабы те замолчали, и тогда их и таких людей, как Том Говард и Джордж Бладж, тихо распустят по домам в течение ближайших дней.