Укрощение королевы

Однажды утром мы занимаемся, когда в маленькую дверь, ведущую в конюшенный дворик, раздается стук. Дверь открывается, и в нее заглядывает служанка.
– Пришел проповедник, – тихо говорит она.
Служанка ждала возле ворот, чтобы привести этого человека прямо в мои комнаты. И дело не в том, что ей было велено держать это в секрете, – поскольку сам король знает о том, что ко мне приходят священники из его собственной церкви, собора Святого Павла и из других церквей. Я просто не вижу смысла оповещать весь остальной двор, тех людей, которые не ходят на наши занятия и не разделяют наших взглядов или критикуют мои интересы, о том, чем мы занимаемся. Если они хотят узнать что-то новое, то могут прийти и просто послушать. Если же их интерес сводится только к почве для сплетен, то мне ни к чему им ее предоставлять. Мне не нужно, чтобы лорд-канцлер совал свой длинный нос в мои дела или чтобы его родня передавала друг другу имена серьезных почтенных служителей церкви, приходящих, чтобы поговорить со мною и моими фрейлинами. Как не нужно и то, чтобы у Стефана Гардинера появился список участников наших бесед, чтобы потом за ними были посланы шпионы, дабы проследить их до самых домов и опросить их соседей.
– Только тут что-то странное, Ваше Величество, – с сомнением говорит служанка.
Я поднимаю голову:
– Что странное?
– Человек, который утверждает, что он и есть ваш приглашенный проповедник, вовсе не он. Это женщина, Ваше Величество. Не знаю, правильно ли это…
Я чувствую, как к горлу подкатывает смех, и даже не рискую смотреть на Нэн.
– А что в этом может быть неправильного, мисс Мэри?
Девушка пожимает плечами:
– Я не знала, что женщины могут проповедовать, Ваше Величество. Я думала, что добропорядочная женщина должна быть молчаливой. Во всяком случае, так всегда говорил мой отец.
– Ваш отец, безо всякого сомнения, считал, что говорит чистую правду, – осторожно говорю я, чувствуя на себе взгляд смеющихся глаз Нэн. – Но мы знаем, что слово Божье дается равно как мужчинам, так и женщинам, поэтому как мужчины, так и женщины могут о нем говорить.
Она не понимает, я вижу это по ее плавающему взгляду. Она хочет знать лишь, стоит ли ей впускать в королевские покои это странное существо, женщину-проповедника, или лучше будет позвать конюших, чтобы те выбросили ее на камни мостовой.
– Вы можете разговаривать, мисс Мэри? – спрашиваю я служанку.
В ответ она опускается в низкий поклон.
– Разумеется, Ваше Величество.
– А читать можете?
– Немножко, если понятно написано.
– Значит, если Библия будет понятно написана, то вы сможете читать и Божье слово. А потом и рассказывать о нем другим.
Она низко опускает голову. Из ее смущенного бормотания следует, что Библия написана не для таких, как она, и что она знает лишь то, что ей говорит священник, а он говорит очень тихо, и ей, стоящей далеко от алтаря, слышно его только на Рождество и Пасху.
– Но ведь это для вас, – настаиваю я. – Библия написана на английском, чтобы вы могли читать ее. И Спаситель наш пришел ко всем нам и ради каждого, что так и сказано прямо в Библии, которую Он сам нам и даровал.
Ее голова медленно поднимается.
– Я что, могу читать Библию? – прямо спрашивает она меня.
– Можете, – говорю я. – И даже должны это делать.
– И что, женщине дано ее понять?
– Да.
– И раз так, то такая женщина может проповедовать?
– А почему нет?
Этот вопрос заставляет ее надолго замолчать. Веками мужчины – священники, учителя, монахи и суровые отцы – приучали меня, ее, да и каждую женщину в Англии к мысли о невозможности женщине проповедовать. Но сейчас у меня в руках Библия на родном языке, данная моим мужем народу Англии, и в ней сказано, что Иисус принес свою жертву ради спасения всего народа, а не только мужчин-проповедников, мужчин-учителей, монахов и властных отцов.
– Конечно, может, – говорю я в завершение своей мысли. – А ты можешь проводить нашу гостью сюда. Как ее имя?
– Госпожа Анна Эскью.
* * *
Она входит и опускается предо мною в таком низком поклоне, словно видит перед собой императрицу. Затем быстро улыбается Екатерине Брэндон и кланяется дамам. Я сразу же понимаю, почему Мэри засомневалась, стоит ли ее пускать в мои комнаты. Анна – поразительно красивая женщина в одеждах деревенской жительницы и выглядит как молодая жена какого-нибудь зажиточного фермера или городского торговца. Она явно не принадлежит к дворянскому роду и больше походит на представителей древнего имени, которым удалось добиться удачи. Белый чепец на блестящих темных волосах отделан дорогим белым кружевом и обрамляет деликатное лицо в форме сердца с ясными карими глазами и легкой улыбкой. Она одета в простое платье из коричневой шерсти с верхней юбкой из красного шелка. Рукава у ее платья тоже коричневые, а ворот платья украшен белым льняным плетением. Она выглядит как одна из тех женщин, которых мы видели во время переезда двора в летние дворцы. Ее могли выбирать королевой красоты за яркую внешность, которой она отличается от других жительниц ее поселка. Или она могла играть принцессу рядом с нарисованным драконом в живой картине в каком-нибудь богатом городке. Она настолько мила, чтоб любая мать постаралась бы выдать ее замуж пораньше, а отец, без сомнения, устроил бы ей самую выгодную партию. И она определенно не похожа на то, как я себе представляла вдохновленную Богом женщину. Я ожидала увидеть кого-то старше, с тщательно вымытым простым лицом, в котором навсегда запечатлелось доброжелательное выражение. Кого-то, похожего на абатисс из моего детства, и уж точно кого-то более строгого и сдержанного, чем эта юная красотка.
 
– Мы не могли раньше встречаться? – Она кажется мне чем-то знакомой, и я уверена, что уже где-то видела эту улыбку.
– Я не смела надеяться, что Ваше Величество меня запомнит, – отвечает женщина, и в ее произношении я ясно слышу акцент из Линкольншира. – Мой отец, сэр Уильям, служил у вашего свекра, лорда Боро, в Гейнсборо, и меня часто звали в парадную залу, когда вы устраивали там праздники и танцы. Я всегда приходила на Двенадцать дней Рождества и на Пасху. Только я была тогда маленькой… удивительно, что вы меня узнали сейчас.
– Ваше лицо показалось мне знакомым.
– Вы были самой образованной молодой леди, которую я когда-либо видела, – признается она. – Мы разговаривали только один раз, и тогда вы мне сказали, что читаете на латыни вместе с вашим братом. И тогда я поняла, что женщина тоже должна учиться, что она может это делать. Это и направило меня на тот путь, который привел к изучению и запоминанию Библии. Вы стали моим вдохновением.
– Если наш разговор дал такой результат, я рада, что мы тогда поговорили. Ваша репутация евангелиста идет впереди вас. Как думаете, вы сможете проповедовать у нас?
Она наклоняет голову:
– Я могу лишь рассказать вам о том, что я прочитала и что узнала за это время.
– А вы прочитали больше, чем я и эти образованные дамы?
Она мило, но с уважением улыбается.
– Очень в этом сомневаюсь, Ваше Величество, ибо я смогла читать свою Библию, только когда мне ее дали, а у меня частенько вырывали ее из рук. Мне пришлось бороться за понимание, а у вас у всех была возможность не только читать самим, но и слушать признанных учителей слова.
– Ее Величество сама пишет книгу, – хвастливо перебивает ее Нэн. – Его Величество попросил ее перевести молитвы с латыни на родной язык, чтобы потом дать их народу. Она работает над этим переводом с самим королем, и с великим ученым Томасом Кранмером, и вместе они составляют молитвенник на английском.
– Значит, это правда? – требует ответа Анна. – В церквях будут молиться на английском? И наконец, после всех этих лет, мы сможем узнать, что же именно они говорят?
– Да.
– Слава Богу, – просто говорит она. – Вам дано великое благословение взяться за такой труд.
– Только литургию своему народу дарует сам король, – уточняю я. – Томас Кранмер проделывает всю работу, я лишь помогаю.