Укрощение королевы

Какой же редкий муж мне достался! Я не знала мужчин, которые были бы такими понимающими и так стремились сделать своих жен счастливыми.
– Милорд муж мой, как вы добры ко мне!
– Мне нравится твоя улыбка, – отвечает он. – Знаешь, я все время ею любуюсь. И, кажется, я готов отдать все сокровища Англии только ради этой улыбки.
– Милорд…
– Ты станешь мне женой и партнером, подругой и возлюбленной.
– Да, – с чувством говорю я. – Я вам это обещаю, муж мой.
– Мне очень нужен друг. А сейчас он мне просто необходим, больше, чем когда-либо. Двор сейчас похож на вечно грызущуюся свору псов. Они воюют друг с другом, и каждый хочет добиться моего согласия, все хотят милостей! Но я никому не могу доверять.
– Они все кажутся такими дружелюбными…
– Они все сплошь лжецы и лицемеры, – говорит он. – Некоторые из них выступают за реформацию и готовы сделать Англию лютеранской, а некоторые спят и видят, чтобы мы вернулись под руку Рима, чтобы папа снова стал главой Церкви. Но все они едины в том, что пытаются добиться своего, склоняя меня всеми правдами и неправдами на свою сторону. Они знают, что вся власть находится в этих двух руках. Только я решаю, как все будет, поэтому они и пытаются добиться своего, убеждая меня в том, что я хочу именно того, что им надо.
– Но вы же уже положили начало богоугодным переменам; как жаль будет все поворачивать вспять, – аккуратно пробую я почву.
– Сейчас стало хуже, чем было до них. Сейчас они стараются обойти меня, апеллируя к Эдварду. Я даже вижу, как они пытаются прикинуть, сколько я еще проживу и как они могут привлечь Эдварда, чтобы противопоставить его моей воле. Если я скоро умру, то они бросятся в драку за моего мальчика, как собаки за кость. Они разорвут его на части. Они не станут воспринимать его как своего повелителя, а лишь как средство для достижения своих целей. Я должен его от этого спасти.
– Но вы же крепки, – мягко говорю я. – Вы проживете еще много лет. Достаточно долго, чтобы увидеть, как ваш мальчик превращается в мужчину и обретает свою полную силу.
– Я должен это сделать. Я обязан это ему. Моему мальчику, моему единственному сыну. Его мать умерла ради него – значит, я просто должен ради него жить.
И снова Джейн. Я киваю с сочувствием и молчу.
– Ты будешь защищать его вместе со мной, – решительно говорит Генрих. – Ты заменишь ему мать, ту мать, которой он не знал. Ты моя жена, и тебе я могу довериться так, как не доверяю никому из советников. Только ты мой партнер и помощница. Ты – мое второе «я», мы с тобою одно целое. Ты будешь оберегать мою власть и моего сына, как никто другой не сможет любить и оберегать его. А если начнется война с Францией и я отправлюсь на битву вместе с моей армией, ты станешь регентом и его протектором.
Это было проявление величайшего доверия, такое доказательство любви, о котором я и подумать не могла. Я даже не мечтала об этом, и это было для меня дороже птиц и украшений, даже дороже новых комнат. Мне предоставлялся шанс стать настоящей королевой. На мгновение меня охватила гордость, но потом пришел страх.
– Вы сделаете меня регентом?
У короля была только одна жена, которая могла стать регентом, – Екатерина Арагонская, принцесса, выращенная, чтобы править королевством. Если я стану следующей в ее праве, мне будет оказана честь как особе королевской крови, рожденной и взращенной для великой цели. И если я стану регентом Англии и протектором наследника, то должна буду управлять ее народом и церковью так, как велит Всевышний. Мне придется стать защитницей веры, как король назвал себя.
– Милорд, я так горда… Я буду трудиться изо всех сил. Я не подведу вас, не подведу королевство. Я мало знаю, а понимаю еще меньше, но я буду учиться.
– Я знаю, – говорит он. – Я знаю, что ты будешь преданной женой. И я доверяю тебе. Все говорили, что ты была старому Латимеру другом и помощницей, что заботилась о его детях, словно о родных, и что именно ты спасла его замок от безбожников. Ты сделаешь то же самое для меня и моих детей. Ты выше интриг, выше закулисных игр. – Король улыбается. – И ты будешь приносить пользу во всем. Я был так тронут, когда мне сказали, какое кредо ты себе выбрала. Поскольку я хочу, чтобы ты приносила пользу и чтобы была счастлива тоже. Такой счастливой, какой никогда не была раньше.
 
Он берет мои руки и, целуя их одну за другой, предрекает:
– Ты научишься любить и понимать меня. Я знаю, что ты и теперь скажешь, что любишь меня, но это будет лишь лесть старому глупцу. Мы только что повенчались, сейчас идет начало медового месяца, поэтому ты должна говорить о любви, я знаю это. Но со временем ты полюбишь меня всем сердцем, я знаю это наверняка. У тебя доброе любящее сердце и ясная голова, и я хочу, чтобы ты посвятила мне и то, и другое. Я хочу, чтобы ты использовала и то, и другое для меня и для Англии. Ты понаблюдаешь за мною во время работы и отдыха, в постели, за столом и за молитвой, и поймешь, что я за человек и что за король. Ты увидишь мое величие, и мои недостатки, и мои уязвимые места. И полюбишь меня. Я лишь надеюсь, что ты полюбишь меня всем сердцем.
Я не сдерживаю короткий нервный смех, но Генрих совершенно убежден в том, что говорит. Он искренне считает себя неотразимым, и, глядя в это уверенное улыбающееся лицо, я начинаю думать, что он может оказаться прав. Возможно, я узнаю его и полюблю. Он очень убедителен, и я хочу ему верить. Мой брак с этим человеком точно был волей Божьей, и теперь я в этом совершенно уверена. Возможно, Господь желает, чтобы я полюбила своего мужа так, как и следует жене. И кто откажется любить мужчину, который доверяет вам свое королевство? И своих детей? Который осыпает вас сокровищами? Кто так говорит о любви?
– Тебе не придется мне лгать, – обещает он. – Между нами будет только правда и искренность. Я не жду, что ты полюбишь меня прямо сейчас. Я не хочу от тебя вежливости и вынужденных обещаний. Сейчас мне только нужно знать, что я не безразличен тебе, что ты рада быть моею женой и что ты не противишься тому, что можешь полюбить меня в будущем. А я точно знаю, что полюбишь.
– Полюблю, – отвечаю я. Кто же знал, что он окажется таким мужем? Я не смела о таком и мечтать. У меня никогда не было мужа, который бы обо мне заботился. Какое это удивительное, потрясающее чувство – ощущать внимание сильного мужчины, то, как его несгибаемая воля, его цепкий ум сконцентрированы на мне. – И, как вы говорите, эта любовь будет только расти, милорд.
– Любовь будет только расти, Генрих, – поправляет он меня.
И я целую его без приглашения.
– Любовь будет расти, Генрих, – повторяю я.
* * *
Я знаю, что мне нужно разобраться в переменах, которые мой муж привнес в Церковь в Англии. Я прошу Томаса Кранмера и Стефана Гардинера порекомендовать мне проповедников, которые смогут приходить и разъяснять мне и моим фрейлинам суть этих вопросов. Выслушивая обе противоборствующих стороны, реформаторов и сторонников традиции, я надеюсь понять, что же именно разделяет двор и страну, и очень тонко и сложно заплетенную моим умнейшим мужем нить, соединяющую этих двух оппонентов.
Каждый день, в то время, пока мы с дамами шьем, к нам приходит один из священников, служащих при дворцовой часовне, или проповедник из Лондона, чтобы почитать нам Библию на английском и объяснить прочитанное. Удивительно, но это занятие, организованное мною из чувства долга, становится моей любимой частью дня. Я понимаю, что жажда к учению у меня в крови. Мне всегда нравилось читать, и впервые в жизни у меня есть на это время, к тому же сейчас у меня есть возможность учиться у величайших мыслителей королевства, и я получаю от этого почти чувственное наслаждение. Они берут отрывок из Библии, той самой, которую король распорядился перевести на английский язык, чтобы все могли ее читать, и исследуют каждое его слово. Для меня это занятие равносильно чтению поэзии, изучению трудов философов. Меня очаровывают оттенки смысла, которые меняются с переводом, с сочетанием одного слова с другим, и то, как сквозь эти слова исходит сияние истины Божьей, как лучи солнца сквозь бегущие по небу облака.