Укрощение королевы
Я не могу спорить с этой горечью и обидой.
– Но вы любите своих детей, – тихо говорю я.
Король смотрит в сторону принцессы Марии, тихо беседующей с Энтони Денни, затем на принцессу Елизавету, не сводящую глаз с улыбающегося лица Томаса Сеймура.
– Не очень, – холодно бросает он. – Кто любил меня, когда я был ребенком? Никто.
* * *Молодой Генри Говард, друг драгоценного покойного бастарда, шлет королю письмо, умоляя его о милости и напоминая о том, что они с Генрихом Фицроем были как братья и проводили каждый день неразлучно, катаясь верхом, плавая и играя вместе, сочиняя стихи, и не представляли себе жизни друг без друга. Он пишет, что они принесли друг другу клятву верности и что он никогда даже не помыслил бы задумать недоброе против отца своего доброго друга, который и для него самого был как отец.
Генрих в ярости швыряет мне это письмо.
– Только я читал собранные против него свидетельства, – говорит он. – Я просмотрел их все, и на их герб я тоже посмотрел, и узнал, как еще он обо мне отзывался и что говорил.
Мне нельзя позволить ему перечислять проступки Говарда, иначе Генрих будет становиться все злее с каждой минутой. Он опять поднимет свой указательный палец и вперит его в меня, начав говорить со мною так, словно это против меня выдвигаются обвинения. Он получает какое-то необъяснимое удовольствие, позволяя своему гневу копиться и выплескиваться наружу. Король, словно актер, разогревает себя перед своим выходом на сцену. Ему нравится чувствовать, как колотится сердце в груди от накатывающих волн ярости; ему нравится битва, пусть даже его соперником в пустой комнате будет всего лишь перепуганная бледная женщина, пытающаяся его успокоить.
– Но вас же всем этим не обмануть, – я стараюсь воззвать к его разуму и логике, пока он не дал волю эмоциям. – Вы сами просматриваете свидетельства, изучаете их… Вы же не верите каждому слову, которое вам говорят?
– Это тебе должно быть страшно от того, что они мне говорят! – бросает Генрих в неожиданном раздражении. – Потому что если б этот пес, изменник, о котором ты так мило говоришь сейчас, смог провернуть задуманное, то в Тауэре была бы ты, а не он! А его сестра заняла бы твое место! Он твой враг гораздо больший, чем мой, Екатерина! Да, он хотел унаследовать мой трон, но тебя он хотел убить.
– Если он ваш враг, Ваше Величество, значит, он враг и мне, – шепчу я.
– Он собирался убить тебя по сфабрикованному обвинению в ереси и измене, – продолжает король, опуская тот факт, что он сам поставил бы свою подпись под ордером на арест и приказом на казнь. – И посадить свою сестру на твое место. Он хотел, чтобы королевой снова стала одна из Говардов. И мне в постель опять подсунули бы одну из этих шлюх! Что ты на это скажешь? Как ты вообще можешь допустить это хотя бы в мыслях?
Я качаю головой. Разумеется, мне нечего сказать на этот счет. Во всяком случае, я не смогу спросить, кто подписал бы ордер на мой арест, кто отдал бы приказ о моей казни, кто женился бы на дочери Говарда…
– Ты бы умерла, а потом, после моей смерти, Говарды собирались управлять моим сыном… – У него перехватывает дыхание. – Сыном моей Джейн, – теперь на глазах у него блестят слезы. – Он попал бы в лапы семейству Говардов.
– Но, милорд…
– Да, это было их главной целью, для всех них. Именно этого они все и хотят, что бы они там ни выдумывали. Они желают получить регентство после моей смерти, чтобы управлять молодым королем. Вот от чего я должен защитить Эдварда. Вот от чего ты должна будешь его защитить.
– Разумеется, милорд, вы же знаете…
– Бедный Генри Говард, – говорит Генрих. Теперь его голос дрожит и глаза увлажнены легкими слезами. – Ты же знаешь, что я любил этого парнишку, как родного? Я помню его таким красивым мальчиком, играющим с юным Фицроем… Они были как братья.
– Нельзя ли его помиловать? – тихо спрашиваю я. – Он пишет с такой болью… Не может быть, чтобы он не раскаялся.
Король кивает.
– Я подумаю об этом, – величественно соглашается он. – Если я смогу простить его, то я это сделаю. Я любил его, и мой мальчик, мой драгоценный Генрих Фицрой, тоже его любил. Если я смогу простить Говарда ради его давнего друга и партнера по играм, то я это сделаю.
* * *Двор должен будет разделиться. Король собирается ехать в Уайтхолл, чтобы проследить за умерщвлением Говардов, отца и сына, и полным уничтожением их предательского семейства, а я с принцессами направляюсь в Гринвич. Сеймуры, Томас и Эдвард, остаются с королем, чтобы помочь ему разобраться в заговоре и наказать всех виновных. Под зорким, подозрительным наблюдением короля все записи допросов слуг, управляющих и врагов семейства перечитываются еще и еще раз и, как мне кажется, переписываются в нужных местах. Теперь вся злость, направленная на меня и моих фрейлин, обратилась на них, как жерло большой пушки, у которой уже подожжен фитиль. Король отложил в сторону всю свою сентиментальность, милосердие и справедливость, чтобы отдаться вакханалии обвинений, сфабрикованных и настоящих. Он хочет убивать, и двор готов помогать ему в этом.
Влияние Сеймуров при дворе возросло, и их вероисповедание теперь пользуется благосклонностью короля. Их семья состоит в родстве с королевской линией, а их военные таланты служат на благо народа и королевства, и король желает видеть рядом с собою только их. Все остальные противоборствующие дома потеряли свои позиции и разгромлены в пух и прах.
Придворные выходят на парадную лестницу дворца, чтобы попрощаться со своими дамами и проводить их в дорогу. Влюбленные обмениваются прощальными взглядами и прикосновениями. Джентльмены подходят засвидетельствовать свое почтение мне, и, наконец, наступает очередь Томаса Сеймура. Мы стоим близко друг к другу, я держу руку на шее своего коня, а конюший держит поводья, чтобы тот стоял спокойно на месте.
– По крайней мере, теперь ты в безопасности, – тихо говорит он. – Прошел еще один год, и тебе ничего не угрожает.
– Ты женишься на Елизавете? – тревожно спрашиваю я.
– Он так и не ответил. А тебе он что-нибудь говорил?
– Он спросил моего мнения об этом. Я сказала, что могла сказать на тот момент.
На лице Томаса появляется странное выражение, но затем он жестом отодвигает слугу и складывает руки так, чтобы я могла поставить на них ногу. Одно это теплое прикосновение к моему сапогу тут же напоминает о страсти, которую я испытываю к этому человеку.
– Боже мой, Томас…
Он поднимает меня вверх, и я забрасываю ногу на седло. Моя служанка подходит, чтобы поправить мне юбку. Пока она делает свое дело, мы оба молчим. Я смотрю на его темноволосую голову, пока он поглаживает шею моего коня, но не смеет прикоснуться ко мне. Даже к кончику моего сапога.
– Ты встретишь Рождество с королем?
Он качает головой:
– Его Величество желает, чтобы я взглянул на Дуврский замок.
– Когда мы снова увидимся? – Я сама слышу отчаяние в своем голосе.
В ответ Томас качает головой: он не знает.
– Главное, ты в безопасности, – повторяет он, словно только это имело значение. – Еще один год… Кто знает, что будет дальше?
Я не могу заставить себя представить что-то хорошее в будущем.
– Счастливого Рождества, Томас, – шепчу я. – Да благословит тебя Господь.
Он поднимает лицо ко мне, щурясь на солнце. Это мужчина, которого я люблю всем сердцем и который не сможет приблизиться ко мне… Он делает шаг назад и мягко треплет моего коня по трепещущему носу.
– Езжай осторожно, – говорит Томас коню. – Ты везешь королеву. – А затем, совсем тихо, добавляет: – И мою единственную любовь.
Гринвичский дворец
Зима 1546–1547 годов
Я думаю о королеве Екатерине, праздновавшей Рождество с половиной двора в Гринвиче, пока король в Лондоне ухаживал за Анной Болейн, которой было велено вести себя так, словно ничего не случилось. На этот раз Генриха задержала в Лондоне другая страсть: к убийству.