Укрощение королевы
– Используйте то, чем обладаете, – говорит он. Хороший совет хорошего человека шлюхе. – Применяйте то, что вам не запрещают делать.
* * *Я тщательнейшим образом слежу за тем, что говорю, не позволяя себе ни слова противоречия королю. Я прошу его пояснить смысл и назначение чистилища и с удивлением слышу о том, что нигде в Библии подобное место или подобная идея не упоминается и что вся теория и само понятие были созданы уже самой Церковью, чтобы выманить у прихожан деньги.
Я слушаю с видом благодарного ученика, когда Генрих разглагольствует о тех вещах, которые стали мне понятны еще в самом начале моих занятий. Теперь он просматривает книги, которые я спрятала, боясь за свою безопасность, и рассказывает мне о том, что потрясло его своей новизной, и о том, чему мне стоит у него научиться. Даже крошка леди Джейн Грей знает об этих истинах, принцесса Елизавета читала о них, и я сама учила этому их обеих. Но сейчас я сижу подле короля и восторженно восклицаю, когда он рассказывает мне о банально очевидном, восторгаюсь его открытиями давно известного и воспеваю остроту его ума.
– Я освобожу обвиняемых в ереси, – говорит мне Генрих. – Человека нельзя заточать в тюрьму за его разум, если он подходит к духовным вопросам с должным почтением и осмотрительностью.
Я молча киваю, словно лишившись дара речи от широты мышления короля.
– Ты обрадуешься, узнав, что такой проповедник, как Хью Латимер, вновь обретет свободу, чтобы нести слово людям? – спрашивает Генрих. – Он ведь проповедовал у тебя, не так ли? И ты снова сможешь его приглашать.
– Я буду очень рада, если невиновные получат свободу, – я взвешиваю каждое слово. – Ваше Величество – милостивый и справедливый судья.
– Ты будешь снова устраивать у себя полуденные проповеди?
Я не понимаю, что именно он хочет услышать, но должна каким-то образом угадать.
– Если Ваше Величество этого пожелает. Мне нравится слушать проповедников, которые помогают мне понять ваши мысли. Если я читаю книги авторства отцов Церкви, то могу последовать за сложным рисунком ваших рассуждений.
– Ты знаешь, какой девиз был у Джейн Сеймур? – внезапно требует он ответа.
– Да, Ваше Величество, – я краснею.
– Какой?
– Кажется, «Связанная послушанием и служением».
И тут король заходится смехом, в котором нет ничего веселого, громко, широко раскрыв рот.
– Скажи еще раз! Давай!
– «Связанная послушанием и служением».
Он продолжает смеяться, я же старательно сохраняю улыбку на своем лице, словно готовая посмеяться шутке, но слишком несообразительная, чтобы самостоятельно ее понять. Я – глупая, недалекая женщина, у которой нет чувства юмора, зато предостаточно обожания к мужу и восторга от его острот.
* * *Адмирал Франции, Клод д’Аннебо, который вел переговоры с Эдвардом Сеймуром о заключении мира, приезжает в Хэмптон-корт, где в его честь устроен большой прием. Дети короля – и, главное, Эдвард – должны будут приветствовать его. Король сказывается уставшим и просит меня проследить за тем, чтобы Эдвард достойно исполнил свою роль, соблюдя достоинство королевского дома Тюдоров.
Ожидается прибытие около двух сотен человек французской делегации, и весь двор вместе с Тайным советом будут их встречать. Мы разместим их в золотых шатрах в садах и построим временные домики для банкетов, в которых будут проходить пиршества. Мы рисуем на плане это маленькое поселение и на другом листе бумаги составляем план на каждый из десяти дней их пребывания: каждый прием, каждую охоту, каждое представление, маскарад, соревнования и пиры.
Принцесса Елизавета и леди Джейн все это время находятся с нами, мы смеемся и посылаем за шляпами, и вскоре начинаем в лицах проигрывать встречу французов. Эдвард играет самого себя, а все остальные – французов, низко кланяющихся и рассыпающихся в благодарностях и длинных речах, до тех пор пока мы не сбиваемся, начинаем хохотать и становимся снова самими собой.
– Но будет ли сам прием похож на это? – взволнованно спрашивает Эдвард. – И я буду стоять именно тут? – Он указывает на платформу, которую мы изобразили на плане.
– Зачем так волноваться? – спрашивает Елизавета. – Ты же принц, а наша леди мать – регент. Что бы вы вдвоем ни решили и как бы это ни сделали – все будет правильно. Ты же принц Уэльский, ты ни в чем не можешь ошибиться.
– Я последую вашему примеру, леди мать, – говорит мне Эдвард с самой милой улыбкой.
– Ты – принц, – говорю я ему. – И Елизавета права. Что бы ты ни сделал, все будет правильно.
* * *Визит проходит в точности так, как было запланировано. Принц Эдвард выезжает навстречу делегации с эскортом, в изукрашенных золотом одеждах. Рядом с огромными стражниками он кажется совсем маленьким, но при этом прекрасно управляет лошадью и приветствует гостей с достоинством и на идеальном французском. Я так им горжусь, что, когда он возвращается в мои покои, обнимаю его, и мы танцуем по всей комнате.
Я докладываю королю о его прекрасном поведении, и Генрих говорит, что лично встретится с адмиралом, чтобы вместе с ним отправиться в часовню на службу.
– Сегодня ты хорошо послужила мне и королевской семье, – говорит мне Генрих, когда я вечером прихожу в его покои, чтобы рассказать о том, как прошла встреча и церемонии, и как принц Эдвард играл роль хозяина в отсутствие отца, и как король может гордиться сыном Джейн Сеймур. – Ты стала ему матерью гораздо больше, чем его родная мать, которую он не знал.
Я обращаю внимание на то, что сегодня он говорит о ее смерти как об уклонении от исполнения долга.
– Сегодня ты была регентом для своего королевства. Я тебе благодарен.
– Я сделала лишь то, что должна была сделать, – вторю я ему.
– Я рад, что ты изображена рядом с ним на нашем семейном портрете, – говорит он. – И тебе по праву оказана честь как его приемной матери.
Я пребываю в растерянности. Он явно забыл о том, что на том портрете изображена Джейн Сеймур, его покойная жена. Я всего лишь позировала для того, чтобы она хорошо вписалась в композицию, но моего лица там нет, как не существует и отдельного моего портрета с мальчиком, которого я полюбила. Но Генрих продолжает свою речь.
– Ты чтишь свою страну и свою веру и за последние несколько месяцев убедила меня в том, что по праву занимаешь свое место.
Я оглядываю комнату. Рядом нет никого, кто мог бы с ним поспорить. Придворные из обычного окружения находятся достаточно близко, чтобы его услышать, но сейчас они уже почти все дружелюбно относятся либо ко мне, либо к делу реформы. Стефана Гардинера нет. Между ним и королем возник спор относительно небольшого надела земли, и король неожиданно резко на него отреагировал. Гардинеру придется основательно потрудиться, чтобы снова завоевать расположение короля, а пока я наслаждаюсь его отсутствием. Ризли не появлялся с памятной встречи в саду, когда он явился, чтобы меня арестовать.
– Я всегда полагаюсь на руководство Вашего Величества, – говорю я.
– И я считаю, что ты права насчет мессы, – бросает король якобы к слову. – Или ты называешь это причастием?
Я улыбаюсь, стараясь выглядеть спокойно, но чувствую, как под моими ногами сотрясается почва.
– Я называю это так, как советует мне мой муж, – говорю я. – Это ваша Церковь и ваша литургия. И вы понимаете в этом много больше, чем я, чем любой другой человек.
– Тогда давай называть это причастием, объединением сопричастностью всех прихожан церкви, – неожиданно пространно говорит король. – Давай будем считать, что это не кровь и плоть Христовы в буквальном смысле, иначе как простому люду понять подобное? Они заподозрят нас в колдовских практиках или обмане. Те из нас, кто способен думать и понимать, кто размышляет о пище духовной, кто может оценить красоту и богатство языка, те поймут символику хлеба и вина. Для всех же остальных нам придется объяснить, что «кровь» и «плоть» – лишь слова. Точно так же с описанием Последней Вечери, когда Он взял чашу и сказал: «Пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» [23]. Там ясно сказано, что он давал им хлеб, что он благословлял хлеб, дал им вино и назвал его Заветом. Мы, понимающие много больше, чем деревенские дурачки, не должны смущать их разум и излишне путать.