Берия, последний рыцарь Сталина

– Садитесь.
Я пересел на указанное кресло.
– Как ваша фамилия? – спросил Берия. – И давно ли сидите?
Назвав себя, я сказал, что сижу почти полгода, а за что – не знаю. При этом от волнения я заикался, и голос у меня дрожал.
– Успокойтесь, – сказал Берия, налил и подал мне стакан воды, а затем, когда я выпил воду, предложил мне папиросу.
Закурив, я стал рассказывать существо дела…»
«…Во время возникшей паузы я снова попытался заговорить о своем деле… Но Берия нетерпеливо перебил меня, сказав, что не отвечает за действия врагов, пробравшихся к руководству НКВД, по приказу которых я арестован.
– Гражданин Берия! – сказал я. – Заявляю вам как представителю Сталина, что я ни в чем не виноват, и мое дело является полностью сфальсифицированным, как и дела многих других арестованных, находящихся в камерах.
– За других не ручайтесь, – сухо оборвал Берия.
– Прошу вашего указания, – продолжал я, – о тщательном расследовании моего дела… Если бы я действительно совершил преступление против моей партии и Родины, то меня следовало бы не расстрелять, а жестоко пытать и резать на куски.
– Резать и пытать вас никто не собирается и бить никто не будет, – пообещал Берия. – Дело расследуем, разберемся; окажетесь виновным – накажем, арестованы по ошибке – освободим, подлечим и восстановим на работе…»
После этой встречи в судьбе Шрейдера произошли некоторые странные события. Около двух месяцев про него словно забыли, потом вызвали к какому-то неизвестному ему начальнику, снова предъявили политические обвинения и отправили в Иваново, по одному из прошлых мест службы. Там опять начались избиения, в результате которых Шрейдер все-таки подписал признание. Спустя некоторое время он вновь оказался в Москве, в кабинете Берии. Кроме наркома, там присутствовало еще человек шесть, в том числе Кобулов, Меркулов и Влодзимирский и стенографистка.
«Как же это получается? – обращаясь ко мне на “ты”, начал Берия. – Значит, тогда, в Лефортове, ты соврал, отрицая свое участие в контрреволюционной троцкистской деятельности?
Я ответил, что не врал, но через несколько дней после того, как был у него, один крупный работник аппарата НКВД избил меня и отправил в Иваново, где меня также страшно избивали, будто бы по его, Берии, приказу. Доведенный до отчаяния избиениями, пытками, инсценированными расстрелами и т. п., я вынужден был написать ложные показания, чтобы поскорее быть расстрелянным…
…Берия поговорил о чем-то по-грузински с Кобуловым и еще с каким-то грузином, покачал головой и вдруг неожиданно сказал:
– Ну, а теперь расскажи, кто из аппарата НКВД Московской области приезжал в Иваново, допрашивал и избивал тебя.
Я рассказал о приезде в Иваново Софронова, представившегося мне заместителем начальника следственного отдела центра и приезжавшего по личному распоряжению замнаркомвнудела СССР Журавлева.
Когда я назвал фамилию Журавлева, да еще и с присовокуплением ему должности замнаркомвнудела СССР, которой он никогда не занимал, на лице Берии отразилось явное удовольствие, в первое мгновение не понятное для меня. Берия опять что-то сказал по-грузински, обращаясь к своей свите, а затем, обернувшись к девушке-стенографистке, приказал:
– Пишите все подробно. И что ж, тебя крепко били?
– Если бы не крепко, то я никаких показаний бы не дал, – ответил я.
– Значит, пытали? – полувопросительно-полуувердительно уточнил Берия. И, так как я еще не успел ответить, он повернулся к стенографистке и сказал: – Пишите – пытали! – явно подчеркивая последнее слово.
…Берия…предложил мне рассказать все, что я знаю о Журавлеве. С готовностью, стараясь не упустить ни малейшей из известных мне подробностей, я стал рассказывать… Наконец, после моего рассказа о том, как Журавлев изобрел пытку под названием “утка”, Берия воскликнул:
– Ну и сволочь этот Журавлев! – а затем стал быстро-быстро говорить по-грузински с кем-то из своих приближенных…
…А допрос все продолжался и продолжался. Меня спрашивали о все новых и новых подробностях.
 
Подумав, я решился и заявил Берии, что знаю о существовании шифровки за подписью Сталина, адресованной всем секретарям крайкомов, обкомов и начальникам НКВД, на основании которой меня били. [27]
– Что за чепуха? Откуда ты можешь это знать? – удивился Берия. – Ведь ты же сидишь около года.
Я ответил, что эту телеграмму мне показывал на допросе начальник следственной части Ивановского НКВД Рязанцев.
Берия рассвирепел. Он начал ругаться по-грузински и стал что-то возбужденно и со злобой говорить Кобулову. А затем по-русски спросил про кого-то, взяты ли эти, на что Кобулов, кивнув утвердительно, сказал: “Взяты!” И снова оба они заговорили по-грузински…
Допрос у Берии продолжался несколько часов. Все, что я рассказывал, стенографистка записывала, и протокол должен был быть огромным… Когда допрос закончился, Берия сказал:
– Ну иди, разберемся. Преступников накажем».
Кстати, через несколько дней Шрейдера вызвали к следователю; тот еще раз выслушал все, о чем он говорил на встрече с Берией, и оформил в протоколе.
В судьбе Шрейдера отразилась внутренняя борьба в НКВД, между новым наркомом и старым аппаратом. Оказалось, начальник УНКВД Московской области Журавлев, узнав, что ставится вопрос об освобождении Шрейдера, убедил Берию, что того надо этапировать в Иваново, где на него есть показания. Нарком согласился, и там за арестованного взялись всерьез. Хитрый чекист и опытный оперативник Шрейдер, оговорив собственных следователей и самого Журавлева, добился того, что его вернули в Москву, и снова попал в поле зрения Берии. К тому времени, повидимому, дело о теплой компании ивановских следователей уже шло вовсю, и эти показания пришлись весьма кстати.
Через некоторое время политическое дело против Шрейдера было прекращено. Осужден он был по другой статье, предусматривавшей наказание за преступную халатность и злоупотребление властью. Но это уже к делу не относится…
Так что, как видим, несмотря на душераздирающие описания пыток, о которых автору мемуаров рассказывали соседи по камере, лично со Шрейдером нарком был предельно корректен. Кстати, довольно типичная ситуация для мемуаров: рассказы о жутких зверствах с чужих слов, и никакого собственного опыта по этой части. Это не значит, что при Берии в органах не били – в подобных местах били, бьют и будут бить. И нет никакой гарантии, что в отдельных случаях сам нарком не закрывал на это глаза. Но фальсификация дел и пытки как система, управляемая «сверху», с приходом нового наркома прекратились.
 
Трудности обуздания
 
Даже из воспоминаний Шрейдера видно, что реформирование органов шло трудно, «ежовщина» сопротивлялась изо всех сил. На самом деле эта система, конечно, была не ежовской, беспредел в ЧК начался еще при Дзержинском и не прекращался в течение двадцати лет. А в одночасье такую структуру не реформируешь.
В этом смысле очень показательны воспоминания Павла Судоплатова. Если читать их внимательно, то сразу заметно, сколь непросто шел процесс реформации на Лубянке и какими методами действовал Берия.
Итак, осень 1938 года. В НКВД работает специальная проверочная комиссия ЦК. В воздухе пахнет грозой. Чекисты, напуганные предшествующими репрессиями, притихли и ждут, на кого теперь обрушится карающий меч. В начале ноября 1938 года последовала резолюция Политбюро о политическом недоверии и аресты руководителей. Судоплатов тогда работал в Иностранном отделе.
«Наступил ноябрь, канун октябрьских торжеств, – вспоминает он. – В 4 часа утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок: звонил Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычайное волнение.
– Павел Анатольевич, – услышал я, – вас срочно вызывает к себе заместитель начальника управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждет вас. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов. (Руководители внешней разведки ОГПУ. – Е. П.)