Отдай туфлю, Золушка! (СИ)

Профессор универа, ни дать, ни взять. Я нахмурилась:
— То есть, Эрталия — всё же выдумка? Ставшая явью? Потому что её придумали братья Гримм?
— Не совсем, — Фаэрт поморщился.
— Не совсем, но я близка к истине? То есть, если я в детстве сочинила сказку про Кандрату, королеву синих шнурков, то где-то образовался мир Вонючих Носков и город Рваных Колготок?
Он покосился на меня:
— Странные фантазии для девочки… Нет. Не значит. Не всякая фантазия влияет на иные миры. Для этого она должна ожить. И, согласно сорок восьмому закону термодинамики, ожив, она отразится в среднем на пяти-шести уже существующих миров. Вселенная похожа на зал со множеством различных зеркал, которые отражают друг друга.
— А Первомир?
— Тоже зеркало. И тоже отражает отражения других зеркал, иногда перехватывая то, что изначально послало само, но через миллионы отражений оно может выглядеть совсем иначе.
— Поняла. А время? Мама рассказывала, что пока она была в Эрталии, у нас время не двигалось, а если так, то… То наоборот же! Белоснежка должна была прожить счастливую жизнь до глубокой старости и умереть, а мне бы и пяти лет не исполнилось!
— Время не столь прямо пропорционально, как принято считать, — Фаэрт устало присел на край стола. Он выглядел каким-то почти измученным и бледным. — Им можно управлять, его можно ускорять и замедлять. Так же, как и пространство. Каждый поворот времени вспять добавляет зеркал миров во вселенную.
— Тогда верните меня в тот день, когда я поехала в Выборг! И я просто никуда не поеду. А вам достанется ароматная тыква. Тоже неплохо.
Чертополох провёл рукой по лицу и мрачно взглянул на меня:
— Нет. Время Первомира изменить невозможно. Только в отражениях. Смотри, — он коснулся рукой шпингалета, перекрывающего модель, — это Первомир. Через него протягивается спираль остальных миров. Первомир в каждой секунде бывает лишь однажды.
— Не понимаю…
— В нём нет времени. В Первомире есть только миг: здесь и сейчас. Нет ни будущего, ни прошлого, только настоящее. Время в остальных мирах можно вращать, можно ускорять и замедлять, но тогда точки пересечения с Первомиром меняются.
Я сжала виски. Зачем так сложно-то⁈
— Хорошо, а тогда можно вернуть меня в день пробуждения в Эрталии? Я не стала бы запускать сказку и…
— Можно, — Фаэрт усмехнулся. Его кривая усмешка мне не понравилась.
— Я могу это сделать?
— Нет. Только хранитель времени.
Он выразительно помолчал, и я задала естественный вопрос:
— И какой ценой?
— Вот этой, — он коснулся изуродованной щеки. — Нарушать законы времени запрещено.
— Кем?
— А кем запрещено нарушать законы гравитации? Или законы сохранения массы? Нарушение любых законов всегда приводит к определённым последствиям.
Мы помолчали. Я попыталась вместить в себя всё услышанное. Вмещалось с трудом.
— Мама рассказывала, что фея Карабос уже помогала Золушке… Но Синди…
— Спираль, Аня. Это почти круг, но спираль. В трёхкоролевствии может быть тысячи Золушек. И тысячи Белоснежек. Сюжеты повторяются, разнясь лишь нюансами. Люди разные, их жизнь — разная. Сюжет — неизменен.
— А Кара это Карабос?
— Да.
— Другая, не та, которая помогала маме?
— Та же. Герои сказок меняются, но феи… Они вечны. Их невозможно убить, и невозможно лишить магии.
— А как же сожжение на костре?
Чертополох хмыкнул:
— Все сделали вид, что помогло.
— И ты… бессмертен? Как Кощей?
— Да.
Я вздрогнула. Поёжилась. Стало зябко.
— Аня, ты можешь уехать из Вечного замка с Гильомом. Ты можешь остаться со мной. Я даю тебе возможность выбора.
— Ха. С чего такая милость?
— Мне нужен ученик, — Фаэрт встал и подошёл к окну. — Возможно, я смогу тебя обучить чему-то толковому.
— С чего вдруг такие перемены?
Но колдун вдруг нахмурился и резко вытянул руку по направлению к городу.
— Что за… — пробормотал зло.
Обернулся ко мне. В его лице уже не было ни тени прежней усталости. Гнев. Удивление. Досада.
— Оставайся здесь, — бросил Чертополох. — Я скоро вернусь.
И шагнул в зеркало. А я опустилась в кресло и уставилась на макет спиральной вселенной.
   
Глава 29
 
Зеркальный коридор
 
Марион поднялся с колена, на которое приземлился в прыжке, огляделся. Отовсюду на него смотрел он сам.
— Проклятье, — прошептал принц, — я в зеркале.
— … лятье… лятье… лятье… — отозвалось стеклянное эхо.
— … кале… кале… кале… — ответило другое стеклянное эхо.
Надо было выбираться как-то из зеркального лабиринта. Принц не знал как, и вообще есть ли выход, но лучше сдохнуть, борясь за жизнь и свободу, чем умирать долго-долго и покорно.
— Здесь нет смерти, — напомнил он сам себе и двинулся вперёд.
Вечность. Не-жизнь.
Он шёл, продираясь через дробящиеся отражения, каждое из которых отражало его, искажая в световых преломлениях. Вот — высокий и тощий Марион, а вот — низкий, толстый, а вот… Марион-ребёнок, забившийся в угол и зажавший уши. Три поджарых гончих рвутся с поводков, рыча и лая, словно он — добыча, загнанный кролик.
А вот там Маргарита, любовница его отца, бьёт мальчика розгой по пальцам и шипит: «Ты — никчёмный, такой же, как твоя мать».
Выпученные глаза монфорийца, кровь, хлынувшая из губ мужчины на светлую бороду. Он глотает воздух, ещё не осознав, что уже мёртв, и в его сердце торчит шпага Мариона. Лязг, вопли, дым, грохот. Рядом падает Гортран, тот, с кем принц час назад хохотал над тупой шуткой про баб, с кем наворачивали пшеничную кашу… У Гортрана больше нет руки, но Марион не слышит его криков — грохот артиллерии заглушает. Принц запрыгивает на стену, бьёт кулаком в чьё-то лицо под каской, отпрыгивает от каменного осколка стены…
Почему-то таких отражений очень-очень много, они нависают кроваво-серой пеленой.
Юта. Юта в голубом платьице. Они вдвоём идут по кривой улочке, и девушка радостно грызёт подаренный ей леденец. И мечтает, мечтает о счастливой и сытой жизни. Марион молчит, жмётся и не знает, как сказать ей, что он не паж, а принц, как признаться в собственной лжи. И уши парня горят, словно два фонаря.
Марион, пьяный в дробадан, валяется в стогах ароматного сена, а к нему жмутся три красотки…
Принц резко остановился. Его замутило.
— Можно без этого⁈ — прорычал зло.
— С каких пор тебе это не нравится? — насмешливо уточнило отражение.
— Никогда не нравилось, — рыкнул Марион. — И ты это знаешь.
— Ну-у…
— Мне нравилось себя убивать и втаптывать в грязь. Нравилось думать о том, какая я сволочь. Я был идиот. Самолюбивый мальчишка, обидевшейся на весь мир. Но я изменился.
Отражение подняло брови и насмешливо посмотрело на него:
— Давно ли?
— Я встретил Дрэз. Хорошую девчонку, — пояснил принц, продолжая путь вперёд. — Иногда для того, чтобы понять, что мир стоит того, чтобы жить, нужно встретить хорошего человека.
— «Стоит мне свистнуть, и любая поспешит задрать юбку», — съехидничал голос. — Тебя зацепило, что эта не задрала? Так ты ж просто не пытался свистеть, Марион.
— Проваливай в бездну! — заорал принц и ударил кулаком в ненавистное лицо.
Зеркало пошло трещинами.
— Она не такая, — устало добавил Марион и снова двинулся вперёд.
— Они все не такие, — передразнил ехидный голос позади.
Принц зарычал.
И вдруг вспомнил, что всю эту мерзость говорил ей. И вспомнил сердитые карие глаза. В них сверкал гнев и обида.
— Тебе надо было мне врезать, — прошептал Марион. — И очень-очень больно. Я — идиот. Прости меня.
— Нет, Марион, нет, — зашептали голоса со всех сторон. — Ты не идиот. Ты — сволочь и мерзавец. Ты неизлечимо болен душевной проказой. Ты заразен, Марион. Ты испортишь её, твоё дыхание пропитает её гнилью цинизма и разврата. Ты слишком испорчен и больше не способен любить.
Принц замер.
Это был удар прямо в сердце. Потому что правда.