"Фантастика 2024-13". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Егор переехал к Элеоноре, вскоре они перебрались на Сельхозпосёлок, в пусть в недоделанный, но уже в свой дом.
1 октября, сдав выручку и отчёт Сазонову, новоявленный следователь снова переступил порог кабинета Сахарца со словами: «Соболезную, но это опять я. Простите — распределение. Гнобить можете в своё удовольствие, но в течение двух лет не имеете права уволить». Присутствовавший там Вильнёв срочно налил стакан воды, пока Сахарец искал сердечные капли с причитаниями: «Обещали же другого, вменяемого».
Очередной повод для встречи с куратором из КГБ назрел десятого ноября. Встретились в машине, Сазонов подъехал к парку на проспекте Машерова на служебной «Волге», Егор — на личной «пятёрке» цвета мокрый асфальт, одетый в парадную форму похожего цвета с золотыми погонами лейтенанта милиции.
— С праздником! Вижу, из Москвы пришли документы на присвоение лейтенанта. Двести двадцать рублей вместо ста десяти?
Егор устроился на переднем правом сиденье «Волги».
— Да, двести двадцать минус комсомольский взнос. Вас с этим праздником не поздравляю, обидитесь.
— Правильно. В общем, ты точно предсказал время. У нас объявлен специальный режим службы. Народу скажут завтра.
— Всеобщего горя, как после смерти Сталина, не ожидаю. Хотя — зря. Брежнев был неплохим генсеком. Если бы не Афганистан…
— Хватит о прошлом. Ты доказал: действительно можешь предсказывать. Что дальше?
— Дальше — закручивание гаек. Без военного положения как в Польше и без массовых расстрелов рабочих, но жёстко. Продлится около полутора лет. Потом Андропов умрёт. Точную дату не увидел.
— Продолжай.
— Доживём — продолжу. Если чего-то хотите достичь в карьере, самое время для прыжка. Потом будет поздно. И предупредите, когда начнётся погром в «Верасе». Мне надо будет убрать оттуда Элеонору Рублёвскую, чтоб она осталась только свидетелем.
— Ты с ней..
— Да. С ней. Простите, вопреки вашему совету. Не нашёл лучшего способа поддержать плотную связь с объектом, представляющим оперативный интерес. Тем более, у меня самого к ней интерес, взаимный. Могли бы зарегистрировать брак, но нам важно, чтоб она числилась без жилья как нуждающаяся — стоит на очереди на кооперативную квартиру.
— Не очень хорошо. Но не критично. Пока у нас начнутся перестановки, дунут новые ветры, до Нового года угрозы не вижу. Надавлю, чтобы её перевели в другое учреждение торговли, не столь криминальное как «Верас».
— Спасибо!
— Что же касается тебя… Работай, старайся. Подтолкнём, чтоб тебя быстрее забрали из района в УВД города, на расследование более сложных дел. Тем более, твоё предположение, что милицейское руководство будет заменено на бывших сотрудников КГБ, скорее всего, оправдается. В УВД пришёл новый начальник УУР, Николай Чергинец. Не старый, чуть больше сорока. Надеюсь, когда вы перейдёте в город, составите тандем. Ему понадобится следователь, мыслящий нестандартно и имеющий твои навыки работы с уголовным розыском.
«Следователь уголовного розыска» — это дурацкое клеймо, похоже, пристало ко мне надолго, понял Егор.
Конец второй книги.
  
Небольшое послесловие
 
Волей случая мне довелось познакомиться с четырьмя участниками из состава «Песняров» их лучших лет. Это — вокалист Леонид Борткевич, клавишник Аркадий Эскин, осветитель Даниель Дёмин и звукорежиссер Андрей Медведко. Двое из них — Борткевич и Эскин — ушли в мир, который принято называть лучшим. На момент написания романа Дёмин и Медведко пребывали в добром здравии.
Независимо от моего личного отношения к «Песнярам», нет сомнений, что их творчество золотого периода 1970-79 годов и отдельные произведения более позднего времени представляют собой истинные шедевры белорусской музыкальной культуры.
Далеко не все они звучат по-современному. Далеко не все звучат вневременно, так, как это характерно для хитов классической музыки. Тем не менее, лучшие песни коллектива до сих пор заставляют вслушиваться, вникать, чувствовать.
 
После смерти Мулявина в 2003 г. появилось несколько книг о «Песнярах», я был свидетелем, как Леонид Борткевич собирал материалы для книги «„Песняры“ и Ольга». Много места ансамблю уделено в иллюстрированном сборнике Ольги Брилон «Белорусская эстрада». Самым полным произведением, видимо, стоит считать работу Владислава Мисевича «Песняры. Я роман с продолженьем пишу…», в ней огромное количество баек про закулисную жизнь легендарной группы. Из ныне живущих композиторов, писавших для первого состава «Песняров», выделю Эдуарда Ханка, автора книги «То ли ещё было».
А вот художественных произведений о самой популярной белорусской группе советского периода мне не попадалось. Надеюсь, моя история про их гастроли зимой и весной 1982 года, частью склеенная из обрывков воспоминаний музыкантов, большей частью выдуманная, станет первой попыткой в этом направлении.
Кое-что нужно добавить о Беларуси и белорусском националистическом движении, а также символах и произведениях, упомянутых в 1-й и 2-й книге. У некоторых читателей уже возникли вопросы.
Как всё знают, в Беларуси с августа по ноябрь 2020 г. прокатилась волна протестов, связанных с обвинениями действующей власти в фальсификации итогов президентских выборов 09.08.20 г. и в неоправданно жёсткой реакции на эти протесты.
Выходившие на улицы активно использовали определённую символику: бело-красно-белый флаг (бел-чырвона-белы, БЧБ), герб «Пагоня», бывшие государственные символы Республики Беларусь до 1995 г. Кроме того, появилось множество альтернативных маркеров протеста. К их числу следует отнести приветствие и ответ «Жыве Беларусь — жыве вечна!», отсылка к стихотворению Янки Купалы. На улицах гремели песни, своего рода гимном протестов стала упомянутая в романе песня «Муры» с переводом текста Качмарского на белорусский, очень популярна была «Перемен» Цоя и некоторые другие. «Пагоню» в исполнении Мулявина сочли недостаточно энергичной и перепели в ритме марша.
Вот что любопытно. Маркерами протеста становились совершенно безобидные с виду вещи. Во дворах и на улицах звучали «Тры чарапахi» группы N.R.M., абсолютно аполитичная песня, но по ней безошибочно узнавались сторонники протестного движения. Своеобразным паролем служили слова «Пахне чабор», взятые из стихотворения белорусского поэта-классика советской эпохи Петруся Броўкі, белая ленточка на запястье и т. д.
У каждого символа есть контекстная привязка к эпохе.
В описываемый в романе период, а именно в 1982 году, БЧБ-флаг воспринимался исключительно как знак белорусских коллаборационистов, воевавших на стороне гитлеровцев в годы Второй мировой войны. Естественно, не мог демонстрироваться никем, даже самыми национально-ушибленными гражданами, за это ждала тюрьма. А вот стихотворения Богдановича, Бровки, Купалы звучали вполне естественно, никто даже подумал бы, что в них закралось нечто аполитичное.
Если бы книга писалась о периоде независимости Беларуси до 1995 г., то БЧБ присутствовал бы как необходимый атрибут эпохи, даже — часть официоза. Первый и пока единственный Президент нашей республики принимал под ним присягу, этот знак красовался на номерных знаках моей «Ауди» где-то до 2000-года, при регистрации следующей машины получил уже с современным символом.
С 1995 по 2020 гг. БЧБ, как и герб «Пагоня», означал приверженность к официально разрешённой оппозиции. Демонстрация флага не наказывалась, он реял на улице перед штаб-квартирой Белорусского народного фронта, каждую осень десятки этих флагов несли во время шествия памяти репрессированных в 1937-38 гг, в марте — в честь «Дня воли», когда была провозглашена Белорусская народная республика, чьи вожди-лизоблюды присягнули на верность германским оккупантам и кайзеру, а последователи — на верность «великому» Рейху и не менее «великому» фюреру. Что поделаешь — традиция…
Терпимость власти к носителям БЧБ и «Пагони» до 2020 г. во многом объяснялась абсолютной политической импотенцией отечественных наци. Кроме очень узкого круга филологической и иной творческой интеллигенции, они не имели практически никакого влияния в стране, грызлись между собой, многие из этих деятелей воспринимались как клоуны.