Можайский — 1: начало (СИ)

Сушкин схватил на лету:
— Сидеть дома и не высовываться?
— Именно так. Сейчас вокруг твоего дома организуется облава. Не уверен, что кто-то в нее попадется, но чем черт не шутит? Ночью тоже всё будет под наблюдением. Твое же дело — ни под какими предлогами никуда не отлучаться. Я не могу посылать за тобой людей. Понял?
— Но хоть в курсе-то происходящего будешь меня держать?
И снова, прежде чем ответить, Можайский помедлил, но теперь уже не словно собираясь с мыслями, а явно колеблясь.
— Если честно, не знаю. Дел — невпроворот. Уж как пойдет, не обессудь. Могу обещать только, что privilege [114] за тобой.
Сушкин был вынужден согласиться, хотя, очевидно, далось ему это согласие непросто. Будучи натурой энергичной и деятельной, а также отличаясь любопытством всех варвар [115] на свете вместе взятых, ему трудно было дать слово не высовывать из квартиры свой нос и уж тем более — не совать его куда ни попадя. И все же слово он дал, а на слово его, как в этом уже не раз Можайский убеждался лично, можно было положиться безоговорочно.
С делами в приемном отделении было покончено: околоточные разошлись, Сушкин предупрежден. Можайский, отдав трубку дежурному офицеру, неожиданно оперся о стойку конторки — на несколько секунд, но и этого времени офицеру хватило, чтобы заметить, насколько усилилась синюшная бледность на лице князя и какой страшной она показалась вдруг на фоне суточной щетины.
Не колеблясь, офицер нырнул под конторку и появился снова со стаканом в руке:
— Прошу вас, Юрий Михайлович…
Можайский кивнул, принял стакан и сделал большой глоток. И тут же — щеки его снова заметно нарумянились — едва не брызнул непроглоченным на конторку и офицера.
— Что за черт? Я думал, это — вода!
— Прошу прощения, — офицер опять нырнул под конторку и вынырнул из-под нее с бутылкой. — Я знаю, не положено, но…
Можайский махнул рукой и уже более осторожно опустошил стакан. Его улыбающиеся глаза подернулись легкой дымкой, но только на мгновение: спустя этот краткий миг они снова улыбались, как ни в чем не бывало.
Вернув дежурному офицеру пустой стакан, Можайский направился в свой кабинет.
  
26
 
В кабинете его явно заждались, хотя отсутствовал он, в общем-то, недолго. Впрочем, и в его отсутствие времени никто не терял: по кругу вновь были пущены фотографии из реестров «Неопалимой Пальмиры», а еще — сделанные Любимовым и Сушкиным выписки из Архива и Адресного стола. Гесс и поручик давали пояснения. Чулицкий с Иниховым, перебирая фотографии и выписки, вслушивались и — каждый в своей памятной книжке — делали пометки, явно соотнося их с отмеченными цифрами карточками и бумагами. Доктор, не столь заинтересованный, как он выразился, «писаниной» и «светописью», сидел за столом, барабаня по его крышке пальцами и время от времени перебивая занятия Инихова расспросами о подробностях поездки в Плюссу. Инихов в такие минуты отрывался от фотографий, бумаг и своей памятной книжки и — сжато, но со всеми необходимыми деталями — отвечал на вопросы Михаила Георгиевича: вопросы эти были неожиданными, но дельными.
Едва Можайский вошел, все на него оборотились. Чулицкий, явно забыв, что находился он не в своем кабинете, а в собственном кабинете пристава, пригласительным жестом указал на стул, призывая Юрия Михайловича поскорее сесть и вернуться к совещанию.
— Ну?
Можайский сел и пересказал свой разговор с Сушкиным.
— Очень хорошо. — Чулицкий одобрительно кивнул. — Надеюсь, он сдержит слово и не будет путаться под ногами. Охранять его у нас нет никакой возможности. Дай Бог, самим-то кости не переломать!
Почему Чулицкий решил, что над ними самими — участниками совещания — нависла угроза оказаться с переломанными костями, он не уточнил, но все, включая и Можайского, по-видимому, поняли его так, как именно он и хотел. Во всяком случае, никто не возразил и не выказал удивления.
 
— Вижу, господа, — Можайский указал на бумаги, — вы и до них уже добрались. Что ж: документы действительно любопытные!
— Не то слово! — Инихов захлопнул памятную книжку и заложил за ее переплет карандаш. — Интересная вырисовывается картина. Лорд Макбет местного значения. Васильевский тан [116]!
— Да. — Можайский улыбнулся губами. — Удивительные совпадения. Настолько удивительные и многочисленные, что вряд ли и совпадения. Все, без исключения, выгодоприобретатели — жители — как нынешние, так и бывшие — Васильевской полицейской части. И большая часть благотворительных обществ, которым они пожертвовали полученное в результате пожаров и гибели родственников имущество, работают тоже здесь.
— Трудные предстоят деньки! — Чулицкий нахмурился. — Сколько народу арестовать придется! При условии, конечно, — быстро поправился он, — что мы сумеем собрать доказательную базу или хотя бы взять устроителей злодеяний. А мы ведь даже не знаем, кто они такие, не считая барона Кальберга. Вот еще, кстати, головная боль! Какой скандал выйдет…
Чулицкий нахмурился еще больше.
— Не удивлюсь, если мошенник в каком-нибудь великосветском салоне спрятался и посмеивается над нами тихонечко. Попивая кофе из чашки с золотым ободочком! А тут еще Мякинины эти… Юрий Михайлович, вы уверены, что они и впрямь как-то связаны с делом? Может, все же они — отдельная история?
Можайский ответил незамедлительно:
— Связаны, Михаил Фролович, еще как связаны!
— Но почему вы так решили? Откуда эта уверенность? Они ведь только что всплыли на поверхность, и ни тот, ни другой ни в каких записях не фигурируют! Вы вообще впервые узнали об их существовании не далее, чем вчера, когда с заявлением к вам явился этот… братоубийца. Да и точно ли он — убийца гимназиста? Знаете ли, то, что он перерезал себе горло, предварительно попытавшись всех нас перестрелять, еще ни о чем не говорит. Где доказательства?
Можайский посмотрел на доктора, и Михаил Георгиевич, поняв намек, взял слово:
— Вообще-то мне и самому было бы интересно узнать, каким это образом, князь, вы так быстро и… — доктор выдержал немного театральную паузу, — безошибочно определили причину смерти Мякинина-младшего, не говоря уже о том, чтобы понять: убили-то его вовсе не в Плюссе.
— Как — не в Плюссе? — Чулицкий буквально подскочил на стуле. — А где?
— Мало того, — доктор проигнорировал вопрос начальника сыскной полиции, — хотелось бы мне узнать и то, откуда вы взяли, что смерть наступила намного раньше той даты, которая была указана в найденной в кармане его одежды телеграфной квитанции. Да: хотелось бы мне всё это узнать!
Чулицкий почти взорвался:
— Да что же это? Подождите! Как — раньше? Это же абсурд! Зачем тогда бланк? Откуда он взялся в его кармане?
Михаил Георгиевич обстоятельно обстучал папиросу о портсигар, не спеша чиркнул спичкой, закурил, откинулся на спинку стула и, пустив колечками дым, прищурился на Чулицкого:
— О бланке — вопрос не мне. Это уже вам Можайский как-нибудь пояснит. Если сумеет, конечно…
Можайский склонил голову к плечу.
— А вот насчет всего остального: извольте.
И снова — в несчетный уже раз — в кабинете наступила почти гробовая тишина: все воззрились на доктора, ожидая Бог весть каких откровений. И доктор, нужно признаться, не подкачал. Время от времени наклоняясь к столу, чтобы сбросить с папиросы пепел в стоявшую около тарелок и стаканов пепельницу, а затем вновь откидываясь на спинку стула, он поведал вещи и странные, и неожиданные. Во всяком случае, странные и неожиданные для большинства: Можайский им ничуть не удивился, уже зная, что именно будет рассказано.
— Начнем с причины смерти. Тут всё просто. Сделав вскрытие, я доподлинно установил, что гимназист… — доктор сделал эффектную паузу, — попросту угорел.